– Каждый раз, когда я делаю ему укол, он вспоминает имя той, которая его заразила, – поделилась со мной Елена Андреевна, вынув из Пима шприц. – В прошлый раз это была Кати.
Голландец, поморщившись, потер ладонью ягодицу, поправил штаны, отступил пару шагов и вдруг словно поэт, с печалью в голосе продекламировал:
– La chose la plus difficile a guerir est l amour qui a eclate a premiere vue!2
Елена Андреевна посмотрела на голландца с сожалением, потом встала и подала мне старый черный от копоти чайник, попросив полить ей на руки.
Пим потерев пятую точку, цыкая и негромко бурча, наверное, какие-то ругательства, направился назад в трюм.
– Я так понимаю, вы уже закончили? – раздался голос Платона Алексеевича, поднимающегося по трапу.
– Так точно, – доложила, как будто подчиненный матрос, Елена Андреевна. – Михаил здоров, к службе готов, отощал, но это поправимо.
– Отлично! – принял доклад Платон Алексеевич, вторя тону жены, и тоже доложил, – Я как раз взял мяса, хлеба и овощей.
Он выложил продукты из сумки на стол. Потом заискивающе посмотрел на супругу:
– Ну и по маленькой за знакомство?
Елена Андреевна ничего ему не ответив, снисходительно посмотрела, наклонив голову в знак одобрения.
Капитан прошел в рубку и вышел оттуда с небольшой бутылкой дузика. Поставив на стол четыре кружки, он что-то громко крикнул Пиму. Пим услышал его, и из трюма от него послышалась короткое: «Нет», на русском.
– Ну что же, нет так нет, – подытожил Платон Алексеевич, взяв нож, и быстро начал резать овощи на дольки.
– Давайте помогу? – предложил я.
– Нет! – возразила Елена Андреевна, в ее голосе снова появился азарт. – Вы, Михаил, будете сейчас отвечать на мои вопросы! И так…
Вопросов у супруги капитана было много. Пришлось рассказать всю свою жизнь в мельчайших подробностях. За разговором я не заметил, как мы вкусно пообедали и выпили все содержимое бутылки.
Больше всего Елену Андреевну интересовали события в Керчи, что происходило в партизанских катакомбах, судьба градоначальников, на месте ли часовня на горе и не разрушен ли амфитеатр.
Она тактично не задавала мне вопросов о семье. Больше спрашивая меня о местах, в которых я и не бывал. Когда я говорил, что где-то не был, она сама рассказывала мне, о том, как там когда-то было красиво.
Оказалось, что она, будучи еще совсем юной девушкой, приезжала и в Ейск, со своей тётей, где та отдыхала в нашей здравнице. Возможно, мы даже проходили мимо друг друга на нашем городском рынке или в порту. Покупали булочки в одной кондитерской. Слушая её рассказы, я понял, что ей сейчас где-то лет двадцать шесть, двадцать семь.
Платона Алексеевича больше интересовал наш поход из Керчи. Был ли на "Живом" какой-нибудь груз в трюме или только люди.
Немного разомлев от разбавленной анисовой водки, язык мой развязался. Несмотря на то, что я старался сглаживать рассказ, не упоминая о женщинах и детях на борту миноносца, глаза у Елены Андреевны были на мокром месте. Она в основном молчала, только иногда тихонько всхлипывая, произносила по очереди два слова: «кошмар» и «ужас».
Когда поток вопросов ко мне почти иссяк, поборов стеснительность я поинтересовался у Платона Алексеевича:
– А как давно вы здесь?
Капитан хмыкнул и только хотел начать говорить, как его перебила супруга:
– Давай я расскажу? – посмотрела она на него, взяв за руку.
Платон Алексеевич возражать не стал, он только откинулся на спинку стула и положил себе руку на живот.
– Мы Михаил здесь с четырнадцатого года, – снова оживилась Елена Андреевна, промокнув глаза платком, – Точнее не только здесь, год в Греции, пару лет во Франции, а последнее время здесь.
– Вы все это время, совсем не бывали дома? – с сожалением спросил я.
– Увы, – с еще более глубоким сожалением ответила Елена Андреевна. – Нам стало там не безопасно. Мы жили в Санкт-Петербурге. Платон состоял при «Императорском Речном яхт-клубе», который находился на Крестовском. Может слышали?
– Конечно, – вспомнил я. – В Ейск приходили ваши шхуны. Говорили, у вас там под пятьсот яхт состояло.
– Да, – подтвердила Елена Андреевна и продолжила. – Я училась в женском медицинском институте. Мы с Платоном познакомились на неделе соревнований. Мой отец очень любил море, яхты. Бог не дал ему сына.
Окунувшись в теплые воспитания, Елена Андреевна усмехнулась и продолжила:
– И из четырех сестер он назначил им меня. Везде таскал меня с собой. Мы посещали регаты, ходили на скачки. По выходным мы частенько выходили в залив. Да я была и не против, такого назначения. Все веселее скучных посиделок и уроков манерам. На одной регате мы с ним разделились по разным командам, и я попала под командование к Платону. Тогда мы и познакомились, и даже опередили команду отца на одиннадцать мест.
– Конечно, – рассмеялся капитан, – С такой опытной юнгой, которая как заправский боцман, кричала на тех, кто вяло исполнял мои команды. Хоть среди них и были действующие офицеры.