А потом я иду к окну, через которое виден сад с опавшими листьями и голыми, качающимися от ветра ветками и жду, жду его, стараясь услышать голос и звук его шагов. Я хочу слышать эту лучшую музыку на свете. И шаги раздались, и голос его прозвучал, и я увидела опять это лицо и горячие, обжигающие меня глаза. И опять, как всегда, когда рядом Он, никого и ничего для меня не существует в мире. Потом я пела ему романс, я объяснялась ему в любви этим романсом, а он почему-то говорил о чае, и тогда я спросила его: “Боитесь?” Я сама не верю, что он может меня бояться, но мне так нужны его слова о любви.
И вот он мягко, нежно и сильно обнимает меня и, глядя в лицо своими страшными для меня и любимыми глазами, целует меня, и это единственный в моей жизни поцелуй, который оправдывает долгие годы ожидания, страдания и тоски по «настоящей» любви. <…>
Чистота чувства Надежды подлинна, безусловна и очень откровенна. Маленькая стыдливость будет выглядеть кокетством, жеманностью. Надежда сильна именно отсутствием подобных качеств. Это язычница на празднике в честь жизни и солнца, на коротком празднике, который – мгновенье. Сразу после этого праздничного мгновенья я кричу: “Егор Петрович!” Я не верю, что после “такого” поцелуя можно сказать: “Я не люблю вас, я не люблю!”
Я прижимаюсь к его спине, я стараюсь заставить его взять назад эти слова, которые означают для меня “конец жизни”. Но он не обернулся, он ушел, и вместо него стоит у меня за спиной Маврикий, который говорит, будто ничего не произошло: “Надя, идем домой”. “Иди один, покойник. Иди”, – говорю ему я, ему – свидетелю моего унижения и моих бессонных ночей.
Я чувствую в руке тяжесть и холод “докторского” пистолета и жалею этого доктора, которому не из чего убить себя, ведь пистолет – вот он, он у меня, и я знаю, что пистолет в руке, когда жить дальше невозможно и незачем – это удача. Но может быть, все-таки Егор Петрович “боится”, может быть, он все-таки любит? И слышу цыгановское равнодушное, поэтому очень убедительное: “Ну чего ему бояться?” <…>
Я иду, я слышу, как Цыганов говорит: “…ведь я люблю вас. Я вас люблю”. И мне становится смешно. Мне впервые смешно, когда говорят о любви, такой священной, такой недосягаемой в городе Верхополье и во всем мире, наверное, тоже. “Как вы можете любить, если Он не может. Он! Сам Он! Он испугался!” А если уж Он боится любви, значит, и все боятся, значит, “никто не может меня любить. Никто!” Последняя фраза категорична и совсем не окрашена никакой эмоцией. Эмоций, чувств – нет, есть констатация истины, которая мне открылась и которая убила меня. Убила еще десять минут назад, когда прекрасный Егор Петрович испугался и сказал почти с отвращением: “Не люблю”».
Подобно Ларисе Огудаловой Монахова гибнет от отсутствия любви. Подобно героине Островского могла бы вскрикнуть она: «Я любви искала, но не нашла!» Конец обеих героинь одинаков, они обе становятся жертвами варварского отношения к себе. Оно убивает их.
В финале спектакля, уже после гибели Надежды, появляется ее муж, и в этой последней сцене вдруг совсем иначе раскрывается его дотоле малоприглядный образ.
«Входил человек без всякой оболочки, формы – просто человек, – вспоминал Евгений Лебедев. – У него была одна цель: понять, что и как произошло. Для него выяснялся смысл его поистине пирровой победы. Человек понимает причину трагедии, когда происходит что-то из ряда вон выходящее, когда что-то вне его – высокое и главное – переоценивает все и определяет: что есть человек. Насколько он необходим другому? Гибель одного рождает у другого прозрение и сознание своей вины.
Каждого в пьесе по-своему проявляет смерть Надежды. Монахову эта смерть открывает подлинную суть их уродливой, мелочной жизни.
Сейчас от потрясения он мыслит иными, новыми для себя категориями. У него в руках не Надежда (как играл тот тбилисский актер, о котором я рассказывал), а люди, мир. Тут надо было, чтобы Монахов не просто шел из комнаты в комнату, а двигался в каком-то новом измерении.
У него очень короткие заключительные реплики: “Господа, вы убили человека… за что?.. Что же вы сделали? а? Что вы сделали?” И ремарка: “С ужасом”.
Это должно было звучать как глобальное обвинение. Чтобы трагедия поднималась над бытом. Чтобы в рваных, растерянных вопросах слышалось: это и меня убили, это и вы виноваты, и все мы. Чтобы отрицание варварства, подготовленное всем ходом спектакля, завершалось последней фразой пьесы – последними словами моего Монахова: “Что вы сделали?”»
Лебедевское «За что? Что вы сделали?» в финале «Варваров» неожиданно звучало с тою же пронзительной нотой, с какой персонаж совсем иного произведения отчаянно вопрошал: «За что вы меня обижаете?» Убийственное равнодушие общества, убийственное безволие даже, казалось бы, внешне сильного человека Черкуна, испугавшегося любви, требовавшей решимости, действия, бежавшего от нее и тем погубившего…
Одной из ярчайших постановок БДТ, главную роль в которой также играла Татьяна Доронина, стали «Три сестры».
