«Полицеймако смотрел сквозь толстые стекла очков – приветливо и по-отечески. Красавец Стржельчик встал и первым стал знакомиться. Казико сидела во главе стола – круглое обаятельное лицо, короткая стрижка на совсем седых волосах, мягкие полные губы улыбаются. Актриса – на амплуа героинь, встала, подошла к окну и громко, поставленным голосом сказала, обращаясь ко всем и ни к кому: “Ша-а-гает, говнюк”. Это относилось к актеру, бегущему через дорогу к театру. Стржельчик посмотрел в сторону окна осуждающим взглядом и тоже поставленным голосом произнес: “Вот мы какие”. Потом повернулся к нам и сказал: “Вы садитесь, садитесь, не стесняйтесь”.
Дверь широко распахнулась, и вошел наш московский знакомый – Павел Луспекаев.
Он чуть припадал на левую ногу, тогда только чуть-чуть, почти незаметно, словно она была немного тяжелее, чем правая. <…>
В коричневом костюме, который так шел к нему, оттенял густой цвет его глаз – темных, больших, в светлой рубашке и с “интеллигентным” лицом. Увидев нас, он забыл об “интеллигентном лице”, рассиялся своей улыбкой с “фиксами”, протянул мягкую руку и сказал: “Ребята, вы здесь?” Он смело прошел и сел в центре стола. Вошел Товстоногов. Он поздравил всех с началом работы над хорошей пьесой и сказал: “Прошу”. Это означало, что сразу начнем читать по ролям. Потом я не удивлялась, что он так стремительно включает всех в работу, но тогда была удивлена – я ждала долгого разговора под названием “режиссерская экспликация”.
Товстоноговское решение спектакля – начиналось “до того”, как он приходил на первую репетицию. Решение созревало и ясно проявлялось уже тогда, когда вывешивали распределение ролей. В этих его распределениях и выявлялось решение. Это была высокая профессиональность, замечательное видение и безошибочное угадывание.
После, работая в других театрах и с другими режиссерами, я часто вспоминала “метод” Товстоногова. Он не любил болтовни “около” ролей, пьесы, он сразу приступал к делу и делал замечания конкретно, а не “вообще”. Он был лаконичен и понятен в своих требованиях и пожеланиях.
До моей первой реплики в “Варварах” – несколько страниц. Я уткнулась в маленькую, белую, прошитую нитками тетрадочку-роль. Мысль отсутствует. Одна эмоция. Ее можно назвать волнением – это “вообще”, а конкретно – тошнота, сердце бьется, как во время бега, и горечь во рту. Вот-вот, через несколько реплик – моя. Я сжимаю руки, чтобы не дрожали, они от этого задрожали сильнее, я прячу их под стол, потом опять беру тетрадку. Сейчас, буквально через минуту, надо говорить: “Француз не верен, но любит страстно и благородно…” Все – не так. Без-з-здарно начала!
Слышу спокойный конкретный вопрос: “Кто эта женщина?” Тишина. Новый актер начал. Ах, какая тишина, когда начинает “новый”, ах, какое внимание всех! Отселе с этим новым играть, общаться так или иначе, зависеть на сцене от его пауз, ловить его взгляд. Партнер в драме – это либо помощь, либо груз, который надо тащить как добавочный к твоему основному грузу. Ах, как много значит для актеров в драме – партнер.
И вот новый для всех партнер – начал. Неужели “так” он начал? Так свободно, так просто и так обезоруживающе конкретно: “Кто эта женщина?”
Да, да, да! Вот так и надо Горького, только так! Никаких общих настроенческих интонаций, как в сегодняшней нашей жизни, – просто и “по делу”.
Какой же поразительный этот Паша Луспекаев, какой невиданный и какой точный! От восхищения, от удивления я “освободилась”, руки легко легли на стол, выпрямилась спина, голова откинулась, и глаза стали “видеть”. Вот как надо! Конкретно, “как Паша” (только так!). <…>
В антракте подошла к нам Роза Сирота. Утром на репетиции она сидела рядом с Георгием Александровичем, она – режиссер спектакля. Она посмотрела на меня круглыми, как у птицы, глазами и сказала: “Я вас поздравляю. Вы очень понравились Товстоногову. Но самое удивительное не то, что вы ‘прошли’ у наших мужчин, а то, что вы ‘прошли’ у наших женщин. Я думала, так не бывает”».
Дебют молодых актеров произвел фурор, сравнимый лишь с явлением Смоктуновского в роли Мышкина. На другой день после премьеры на Невском один известный критик громко кричал другому: «Вы видели вчера, как Доронина целуется с Луспекаевым? Идите! Смотрите!»
Доронина, для которой Надежда станет второй после Настасьи Филипповны любимой ролью (актриса даже назвала свой дневник той поры «Дневником Надежды Монаховой»), в своих воспоминаниях подробно воспроизводит свое проживание её на сцене:
