Одной из лучших, а может быть, и лучшей ролью Басилашвили на сцене родного театра стал Войницкий в пьесе «Дядя Ваня». Сам актер немало размышлял над этим образом, поощряемый к тому и самим мастером:
«Мне всегда казалось, что с “Дядей Ваней” связано какое-то чудо в жизни А. П. Чехова. Его ранние пьесы “Платонов”, “Леший”, “Иванов” много шли на сцене, были популярны, он был довольно известным драматургом. Потом он едет на Сахалин, возвращается оттуда уже с пьесой “Дядя Ваня”, как бы выжимкой из этих ранних пьес. Осталось только самое существенное, то, что на самом дне. Что же с ним произошло, пока он ехал по России на перекладных, на телегах? Да и сама поездка загадочна – талантливый писатель вдруг бросает все и едет составлять списки каторжников. Совершился какой-то процесс переоценки ценностей, в результате которого сюжет, смысл ранней пьесы совершенно изменились. На мой взгляд, ключевая фраза пьесы “Дядя Ваня” – это реплика Войницкого Серебрякову: “Ты будешь получать то же, что получал раньше”. Бунт с пистолетом против Серебрякова, против собственной жизни – и вдруг этот человек-“бунтарь” говорит, что все будет по-старому. Георгий Александрович меня спрашивал – что же, по моему мнению, произошло с дядей Ваней? И сам отвечал так: человек понял, что во всем виноват сам. Не мать, не Соня, не Серебряков, не Елена – виноват Иван Войницкий. Недаром пьеса называется “Дядя Ваня”. ‘Из меня мог бы выработаться Достоевский, Шопенгауэр…” А Георгий Александрович мне говорил: “Этот человек мог стать только Иваном Петровичем Войницким, дядей Ваней, замечательным управляющим этой усадьбой”. Что же послужило причиной этого прозрения? Войницкий чуть не убил ни в чем не повинного человека, и как только он это понял, он одумался, прозрел. <…>
Конечно, я не дословно воспроизвожу то, что говорил Георгий Александрович, но на репетициях он все время муссировал эту тему – восстание. Он прекрасно понимал, что если у актера возникает правильное психофизическое самочувствие, он начинает импровизировать в нужном направлении. Поэтому он не добивался школярских точностей, не формулировал задачу с математической точностью – это дело театральной студии, – он пытался заставить артиста почувствовать атмосферу, в которой тот должен жить, создать поле для импровизации. Например, появление дяди Вани в самом начале было мучительно трудным для меня. Дядя Ваня выходит, не здороваясь с Астровым, а Астрова он еще не видел сегодня. Ну, друзья, ну виделись вчера-позавчера, но что происходило до начала пьесы? Уже было чаепитие, дядя Ваня затеял какой-то спор с Серебряковым, на что интеллигент профессор сказал: “А я, пожалуй, пойду и посмотрю окрестности”. Уступил поле боя. Дядя Ваня пошел к себе, шарахнул стакан водки и заснул. Это было в восемь утра. Проснулся от звуков разговора на террасе. Вышел в помятых брюках, в помятом пиджаке, только галстук очень хороший. Состояние омерзительное – усадьба, водка, жара, стыд за себя, говорить ни с кем не хочется. Он все время находится в этом состоянии и может сделать все, что угодно. Недаром пистолет всегда с ним. Товстоногов добивался от меня правды этого состояния… Георгий Александрович заставлял нас в первом акте “Дяди Вани” жить таким же способом: ощутить день, температуру, головную боль, стыд. Весь комплекс чувств. Это было очень трудно, много репетиций шло под его реплики: “неправда”, “не верю”, “не так”. Предлагал жесткие рамки мизансценических решений, рвал мой монолог на части. Войницкий уходил качаться на качелях… И только когда я почувствовал нужную психофизику, стало легко и свободно. Я ему чрезвычайно благодарен за эти поиски, на которые он потратил много времени. Второй, третий акты шли легче, потому что в первом был найден закон существования».
Басилашвили, первое время боявшийся Гогу, позже очень полюбил репетиции с ним, добиваясь от режиссера дополнительных разъяснений, указаний, направлений. Сблизились они и в человеческом плане. Недаром Олег Валериянович признается: «Гога меня сделал как человека и как артиста, я обязан ему всем».
Когда мастер заболел, актер написал ему трогательное письмо:
«Дорогой и любимый Георгий Александрович!
