«Известный режиссер музыкального театра Б. Покровский рассказал мне однажды, как он вошел на оркестровую репетицию “Евгения Онегина” и услышал, что знаменитый вальс в сцене ларинского бала звучит непривычно – неожиданно иронически. После репетиции он спросил у дирижера, как возникло такое своеобразное звучание? И тот объяснил, что во всех спектаклях в этом месте были приглушены ударные, отчего вальс делался лирическим. Когда же оркестр сыграл его так, как написано в партитуре Чайковского, вальс зазвучал громко и иронично, и – бал сразу стал провинциальным, а не балом “вообще”, как это обычно бывает. Вот и нам надо прежде всего читать “партитуру” автора – оригинальную пьесу, а не чужой режиссерский ее экземпляр, где “приглушены ударные”. С собственного отношения к первоисточнику и начинаются режиссерские открытия, но обнаружить их можно только изнутри пьесы, а не извне».
«Если в процессе работы режиссер занят самовыявлением, а не извлечением, утверждением истины, актеры почувствуют это. И как бы ни был ловко и ладно сколочен спектакль, зритель рано или поздно обнаружит внутреннюю пустоту его строителей. Вне большой мысли нет художественного образа, а ложная идея ничуть не лучше безыдейности».
Георгий Александрович говорил, что в режиссере более всего не терпит, если тот занят собственной персоной, а более всего любит «бескорыстие в творческом процессе». Между тем, уже близились времена, когда многочисленные выражатели собственной пустоты и извращений и искателей скандальной «славы», вроде «повесившего» Дездемону немца, станут заставлять героев классических произведений мочиться со сцены, совокупляться напоказ, материться и т. д. Красоту заменит насаждаемое уродство, а совесть, духовность – воинственное бесстыдство и попрание всех норм нравственности и правды. До этого осквернения русского театра мэтру дожить было не суждено. Но неясное предчувствие его, помноженное на ухудшающееся здоровье, иногда заставляло его думать об уходе из театра.
Уйти из БДТ ему предлагали и раньше. К примеру, Фурцева, несмотря на недоброжелательное отношение к Товстоногову, именно ему настойчиво предлагала возглавить МХАТ. Но режиссер отказался, ответив, что для того, чтобы сделать Художественный театр таким, каким он хотел бы его видеть, нужно не менее пяти лет, а он не обладает таким временем.
С дорогим его сердцу МХАТом Георгию Александровичу работать не пришлось. Зато привелось поддержать коллектив театра «Современник» в тяжелый период, когда их лидер Олег Ефремов возглавил Художественный театр. Осиротевшая труппа призвала Товстоногова для постановки «Балалайкина и К°» по Салтыкову-Щедрину – к 150-летию писателя. В постановке были задействованы лучшие силы театра: Валентин Гафт, Олег Табаков, Игорь Кваша, Петр Щербаков, Андрей Мягков и другие. Сам спектакль оказался острой и злободневной сатирой, которую чиновники, однако, пропустили благодаря «революционно правильному» юбиляру и еще более «правильному» автору пьесы по его произведению – Сергею Михалкову. Постановка имела успех и у зрителей, и у критики.
Юрий Соломин приезжал в Ленинград, чтобы уговорить Товстоногова перейти в Малый театр, но и это приглашение было отклонено: «Нет, ни в какой Малый я не пойду. Ни в Малый, ни в ЦТСА, вообще новый театр не возьму, исключено. Это можно раз или два в жизни. Когда в 56-м я пришел в БДТ, пришлось частично менять труппу. Знаете, что это такое! Один актер уволенный, хороший человек, повесился, оставил записку. Я не спал после этого… Нет, больше – никогда!»
Задумываясь об уходе из театра на закате дней, мастер думал не о переходе в другой театр, а об уходе вообще, полагая, что он не вправе руководить коллективом в столь разбитом состоянии.
Незадолго до смерти Товстоногов последний раз побывал за границей. В Италии ему вручили премию за выдающийся вклад в мировую режиссуру. Завлит МХАТа А. М. Смелянский, бывший в этой поездке, свидетельствует, что Георгий Александрович, «…как обычно, был вполне респектабелен в своих крупных роговых очках, с неизменной коробкой “Мальборо”, которую он вытаскивал едва ли не каждые десять минут. Он сильно похудел, как бы истончился, впечатление было такое, что от его тела осталась только душа вместе с этой самой проклятой сигаретой, которую ему категорически запрещали. Но менять жизненный уклад и привычки он уже не хотел. Ощущение близкой развязки не покидало режиссера. Он сказал, что собирается привезти свой театр в Москву в феврале, провести последние гастроли и уйти из театра. “Понимаете, я не имею права больше работать. Я уже не могу засучить рукава и выйти на сцену, чтобы поправить спектакль… Если я не могу выйти на сцену и показать – я не могу вести театр”».
– Уйдем вместе, – предложил он как-то Дине Шварц, – будем писать книгу, вспоминать…
Однако жить без театра Товстоногов не мог. «Он не раз говорил о том, что надо, надо уходить, но уйти не мог и не смог бы никогда, потому что это было бы равносильно добровольному уходу из жизни», – вспоминала Натела Александровна.
