Он был требователен и беспощаден к тем, с кем работал, совершенно чужд сентиментальности и утешительства. Он был человеком своего времени, своей страны. На протяжении десятилетий он, как канатоходец, сохранял и выдерживал чудовищную балансировку. Под конец, когда воздух страны стал иным и дышать, ходить стало легче, его ноги не выдержали, подкосились.
“Ныне отпущаеши раба Твоего…”».
Для актеров БДТ уход «царя-батюшки» стал подлинной трагедией, которую многие из них переживали как громадную личную утрату. Светлана Крючкова признавалась, что уход Товстоногова стал для нее страшнее смерти собственного отца.
«23 мая 1989 года кончилось мое счастье, – писала Зинаида Шарко. – Я его не хоронила. Не могла и не хотела. Только в тот день во сне мы с ним репетировали какую-то пьесу, и я мучительно не знала текста. Я пришла только на сороковой день, и его сестра мне сказала: “Он тобой гордился. Помни об этом”.
И вот уже семь лет я об этом помню и стараюсь жить и работать так, чтобы он продолжал мною гордиться и чтобы ему нетрудно было это делать.
И каждый день, выходя из дому, я слышу, как он мне говорит: “С Богом, ни пуха ни пера!” При выходе из троллейбуса: “Осторожненько, сегодня скользко”. Утром: “С добрым утром!” Вечером: “Спокойной ночи!” И перед каждым выходом на сцену: “Ну, Зинуша, с Богом, ни пуха ни пера! Будь молодчиной!”
А на поклонах в “Дяде Ване”, который по-прежнему идет при непременных аншлагах и с неизменным успехом, он всегда кланяется с нами, он, как прежде, выходит между мною и Лавровым, и я каждый раз слышу: “А у вас неплохой режиссер, не правда ли, Зинуша? И вы у меня молодчаги!”
И я действительно это слышу.
И не потому, что мне этого хотелось бы.
Нет. Это так и есть».
Лишенная наследника империя в ожидании «варяга» избрала «регентом» всегда надежного и верного почившему «жрецу-императору» Кирилла Лаврова. Не будет преувеличением сказать, что нового «императора» товстоноговский театр ждет по сей день, ибо мастеров, сколь-либо равных ему, пока не появилось.
Судьбу прямых наследников Георгия Александровича также сложно назвать счастливой, не считая разве что Вадима Милкова, успешно реализовавшегося и продолжающего реализовывать себя на избранном поприще оперного режиссера. Впрочем, оценивать чью-либо судьбу, равно как и всякую пьесу, преждевременно, пока не будут сыграны финальные ее акты.
Средний сын Товстоногова, Николай, подававший надежды шахматист, могший вслепую ставить мат противникам, окончил ЛГИТМиК, сменил несколько родов занятий, был даже директором кукольного театра, но в конце концов ни в чем не нашел себя и уехал в Израиль. О его нынешнем месте проживания и занятиях ничего не известно.
Судьба же его старшего брата, Сандро, сложилась трагически, и это также подтачивало силы Товстоногова на закате дней.
Георгий Александрович всегда был прежде всего занят театром, и на детей у него оставалось мало времени. Впрочем, когда оное выдавалось, он читал им вслух, как некогда Додо, научил играть в шахматы, ходил с ними на стадион, на расположенный недалеко от дома теннисный корт «Динамо», приобщая к любимому с детства виду спорта, в цирк, в театры…
Дина Шварц, у которой подрастала дочь такого же возраста, вспоминала:
«На “Аленький цветочек” ходили. Это гениально… Георгий Александрович позвал своих сыновей Сандрика и Нику. Одному было пять, другому – четыре. Он их посадил в зал, как больших. А Бабу-ягу играл Лебедев, их дядя. Когда Бабе-яге угрожала опасность, они орали: “Женя, берегись! Женя, берегись!” А моя… когда это чудище появилось, она так завопила (она на руках еще у меня сидела), что я унесла ее. Георгий Александрович сказал: “Прекратить! Это ваша была идея наших детей приобщать к театру. Рано еще!”».
По воспоминаниям Сандро, настоящий контакт с отцом возник у него лишь в подростковом возрасте, лет в тринадцать-четырнадцать, когда он стал увлекаться девушками, спортом… Тогда отец стал давать мальчику советы, хорошо разбираясь и в спорте, и в женщинах.
«У отца был большой счет к большевикам – гибель отца, собственная судьба, он видел и то, что происходило вокруг: людей прятали в лагеря и ставили к стенке. Но при этом он сознавал, что жизнь шире, что справедливость хоть в какой-то мере восстановится, – вспоминал Александр. – Он не мог жить глухой злобой и ожесточить себя против мира. Он обладал здоровой верой не то чтобы в оптимизм, но в разум. Эта вера была выше, чем совершенно обоснованная ненависть. Он был сбалансированный человек. У него не было червоточин, комплексов. Удивительно здоровая натура по жажде жизни, по интересу ко всему, по мудрости. Без этих черт, впрочем, и мудрости не бывает, потому что любой ум способен замутиться от ненависти. Товстоногов жил в гармонии со всем миром.
