«В дуэтах с Шарко Е. Копеляну предстояла сложная и затейливая игра: характер своенравный, независимый, крутой, как бы даже начальственный, а повадки самые простецкие – походка чуть вразвалку, разговор фамильярный, ухмылка широкая, – писал критик Константин Рудницкий. – Большие начальники не т а к улыбаются, не так разговаривают. Однако Тамара верила, что Ильин – не шофер, а главный инженер. Верила точно так же, как верила в свое мнимое счастье, в свою “полную жизнь”. Тем более, что Ильин – Копелян сохранил обаяние юношеской беспечности, внутреннюю свободу. Было в нем, в его серьезном, а часто и встревоженном лице, в черной, падающей на лоб пряди непокорных волос, что-то неискоренимо мальчишеское. В их отношениях медленно и верно изживала себя парадоксальная, вывернутая наизнанку коллизия. Старая любовь, заново разгораясь, постепенно освобождала Тамару из-под гнета насильно себе навязанного социального амплуа. Переоценка ценностей давалась Тамаре с трудом, болезненно, а со стороны – из зрительного зала – часто выглядела смешно, ибо показная жизнерадостность слишком глубоко укоренилась в Тамариной душе, вошла в самый состав ее личности. Расставаясь с иллюзиями, слой за слоем сбрасывая с себя коросту мнимостей, Тамара менялась, становилась совсем другой, не такой, какой мы заставали ее в начале пьесы – веселее, моложе, краше. К ней возвращалось – это Шарко особенно хорошо выразила – чувство юмора, которое раньше было начисто вытравлено».
«Да, пьеса А. Володина дает открытую возможность создавать спектакли на уровне мелких идей, – отмечал, в свою очередь, критик Сократ Кара. – Легко, например, толковать образ Тамары как образ человека, у которого высокое звучит ханжески, а дорогие нам жизненные устои с годами обернулись бездумно затверженными формулами и автоматически исполняемыми привычками… А Ильин? Театру и исполнителю этой роли ничего не стоит казнить его не по вине или, наоборот, миловать не по заслугам.
Толкуй пьесу А. Володина так… и она превратится в разменную монету мелких идей и малых чувств.
Нужно понять “Пять вечеров” так, как понял их Г. Товстоногов, чтобы иметь право поставить эту пьесу».
Перед генеральным прогоном спектакля застенчивый драматург раздавал билеты своим друзьям со словами: «Не ходите, это так, маленькая пьеса…»
Премьера спектакля состоялась 6 марта 1959 года, и он тотчас стал знаковым явлением советского театра. Зрители брали кассы буквально штурмом. Для них Ильин и Тамара стали живыми и близкими людьми, над судьбой которых плакали, примеряли на себя, сравнивали с собственными жизненными коллизиями. Одна из зрительниц сказала: «Из зрителя я превратилась в человека».
Об этом общем чувстве критик Вадим Гаевский написал позднее: «Нам открылось тогда, что души человеческие, полузамерзшие в долгой и холодной ночи, все еще живы и старая песня еще жива, и вот этим открытием был полон спектакль, был им бесконечно взволнован, а потому и волновал тоже бесконечно».
Сергей Юрский замечал, что «этот спектакль можно было слушать, как музыку».
Александр Володин оставался верен себе. На вопрос потрясенной Шарко, в чем секрет феноменального успеха спектакля, драматург скромно ответил: «Просто вы хорошо сыграли».
Посмотреть «Пять вечеров» съезжались зрители из других городов.
«Я как-то не думал раньше, что из-за спектакля можно специально поехать в другой город, – вспоминал режиссер Анатолий Эфрос. – Но все приезжающие из Ленинграда, и ленинградцы, и москвичи, с такой восторженностью и с таким негодованием (были и такие) рассказывали о спектакле “Пять вечеров” у Товстоногова, что просто нельзя было не поехать…
…Я с восхищением наблюдал, как необычайно простыми средствами достигался высокий эмоциональный и смысловой эффект.
Это было настоящее, тонкое психологическое искусство.
Это было прекрасное искусство актеров того направления, которое называют искусством переживания.
Это была режиссура, в которой я ощутил истинное продолжение заветов Станиславского.
Но это еще было и по-настоящему современное искусство, в котором люди чувствовали и думали именно так, как думали и чувствовали сегодня очень многие. Во всяком случае, мне так казалось.
Эта пьеса и спектакль рассказывали о любви двух уже немолодых людей, которые несколько поздно нашли друг друга и, может быть, поэтому так боятся друг друга потерять. За простенькими разговорами в каждой сцене скрывалась такая боль, такая тоска или такая радость, что невозможно было оставаться спокойным.
Это был спектакль о том, что человеку невозможно быть одному, что нужен друг, нужна любовь, нужно взаимопонимание. И нет ничего хуже, чем отсутствие друга и любви или отсутствие взаимопонимания».
