В 1949 году из театра изгнали Наталью Сергеевну Рашевскую, приписав ей некое «искажение репертуара». На самом деле причина была в том, что дочь режиссера проживала во Франции. Товстоногов очень ценил Рашевскую, и это было одной из причин, по которой ему не хотелось занимать ее место. Да и вообще он вовсе не рвался принимать проблемное наследство. Однако отказы режиссера на решение начальства не повлияли. «Тогда сюда назначили очень сильного директора, Георгия Михайловича Коркина… – писала Дина Шварц. – Он был жесток, он был беспощаден. Он мог все реорганизовать, уволить всех, кого надо. И он бегал к Георгию Александровичу каждый день. А с другой стороны, обком партии в лице Фрола Козлова (в 1953–1957 годах первый секретарь Ленинградского обкома КПСС.
Партия сказала «надо!»… Что мог ответить на это молодой режиссер? Только хрестоматийное: «Есть!» Владислав Стржельчик вспоминал о первом сборе труппы для знакомства с новым худруком: «Вдруг приехал из Грузии молодой человек, довольно худенький, в больших очках… Я вышел и решил призвать труппу, чтобы она не съедала больше главных режиссеров. Я просто вышел и решил кинуть такой клич труппе: “Товарищи, коллеги! Ну давайте будем терпимыми, ну не съедайте вновь пришедшего. Давайте потерпим, узнаем, что он из себя представляет”».
При этих словах худенький молодой человек в больших очках попросил слово и отчеканил:
– Прежде всего я должен доложиться: я не съедобен!
Свою «несъедобность» он доказал сразу, сразу сумел поставить себя так, чтобы не очутиться в числе ранее «съеденных». Верная Дина Морисовна, последовавшая за Георгием Александровичем, вспоминала:
«Много проблем свалилось на плечи главного. Одна из них, на этом этапе главнейшая, – труппа. И было уволено более тридцати артистов, на что было благословение руководящих инстанций, желающих во что бы то ни стало сохранить БДТ. Крепкий, энергичный, опытный и жестокий директор, Г. М. Коркин много в этой операции взял на себя. Был решен вопрос об обязательном трудоустройстве уволенных артистов. Много людей было просто случайных – эстрадников, пенсионеров, которые коротали дни в огромной, бесхозной труппе. Операция была необходима, хотя и тяжела. Не все главные режиссеры, приходящие в новый театр, решались на это, рассчитывая постепенно освобождаться от “балласта”. И это всегда оборачивалось драматически, ничего сделать не удавалось…
Это увольнение во имя театра позволило затем Г. А. на протяжении более тридцати лет обходиться “без драм” или почти без драм. Насильственных увольнений практически не было… Но в труппе БДТ были и талантливые артисты, которые были не востребованы вообще, или заштампованы в “своем” амплуа, или позволяющие себе все, что заблагорассудится… Вместе с Г. А. мы смотрели спектакли БДТ еще до его назначения. Спектакли производили чудовищное впечатление. Господствовал актерский наигрыш, тем более шокирующий, чем менее было зрителей в зале. В особенное отчаяние нас поверг спектакль “Разоблаченный чудотворец”. Это сатирическая комедия, рассчитанная на публику, которой в зале было меньше, чем артистов на сцене».
Масштабное увольнение артистов, о котором пишет Шварц, надолго стала притчей во языцех. Многие полагали такие меры слишком жесткими. Переживал вынужденную жесткость и сам Товстоногов, но про себя, не подавая виду, иначе это могло бы быть расценено как слабость.
«Артисты – мой материал, – говорил он годы спустя. – Для писателя материал бумага и карандаш. Для художника холст и краски. А у меня люди, самое сложное, что может быть. А я сам такой же человек, как они. Ничто человеческое мне не чуждо. Мне иногда приходится говорить горькие слова артисту, но никто не знает, что мне это тяжело, а я не могу этого показать. А иногда я не сплю ночь. Иногда мне приходится сказать артисту, что мы с вами расстаемся. А он мне говорит, что ему нечем кормить своего ребенка. И я иду на компромисс. И я понимаю, что, с одной стороны, я по-человечески, наверное, поступил гуманно и справедливо, а с точки зрения дела – нанес ему зло. И это противоречие меня всегда мучает. Это очень усложняет жизнь».
Главной задачей после избавления от «балласта» было вернуть в театр зрителя. Сделать это можно было лишь одним способом – представив увлекательные для него спектакли, не что-то «заумное» и уж тем паче не что-то «производственное», но живое и интересное, зрелищное, радующее глаз и поднимающее настроение. Посему началась новая эра БДТ с простых, веселящих душу постановок: «Шестой этаж» Адьфреда Жари, «Безымянная звезда» Михаила Себастьану, «Когда цветет акация» Николая Винникова… О последней музыкальной комедии Товстоногов говорил:
