«Появление Товстоногова в городе было событием будоражащим, – вспоминал Сергей Юрский. – Его спектакли в Театре Ленинского комсомола гремели. Публика брала штурмом огромный неуютный зал. Партийное начальство никак не могло решить, куда зачислить такого яркого худрука – в “продолжатели лучших традиций революционного театра” или в “формалисты, тяготеющие к чуждым влияниям Запада”. С одной стороны, пьеса о Юлиусе Фучике, герое-коммунисте, – это хорошо. И спектакль “Дорогой бессмертия” можно бы и хвалить… Но с другой стороны… эта странная декорация с какой-то диафрагмой, непривычное деление действия на короткие эпизоды, “наплывы”, и не поймешь, это он в данный момент говорит или вспоминает… И уж нет ли тут отхода от реализма? Товстоногова то хвалили, то поругивали, то прямо-таки хватали за горло.
Юрий Сергеевич Юрский исполнял в это время должность заведующего театральным отделом Управления культуры Ленинграда. Товстоногов был для него человеком иного поколения (отец был старше его на 13 лет) и несколько иных эстетических позиций. Юрского настораживали повышенная экспрессия и бьющая через край режиссерская изобретательность, смущало обилие технических новинок, заслонявших иногда актера. (Отчасти так это и было – только позднее, уже в БДТ, Георгий Александрович обрел великолепную классическую умеренность в распределении сил.) При этом отец всегда говорил (цитирую домашние вечерние разговоры с мамой в моем присутствии): “Но талант… талант какой-то… неостановимый!”
В один из трудных моментов жизни Георгий Александрович пришел в кабинет отца на площади Искусств. Поговорили. Содержания разговора я не знаю, но знаю финал встречи. Отец на официальном бланке управления написал записку и попросил свою секретаршу поставить печать. Текст был такой:
“Податель сего – режиссер Товстоногов Георгий Александрович – действительно является
Зав. отд. театров Упр. культ. Ленгорисполкома
засл. арт. РСФСР
Очень в стиле отца. Он всегда любил нарушать границу между естественно-человеческим и чиновничье-официозным.
А секретаршей отца, которая ставила печать, была, кстати заметим, молодая театроведка… Дина Шварц, будущий “министр иностранных дел” товстоноговского государства».
Отдав дань политике, Товстоногов наконец смог обратиться к произведениям куда более приятным. Следующим его ленкомовским спектаклем стал «Испанский священник» Джона Флетчера в переводе Михаила Лозинского. Однако эта невинная постановка после двух показов оказалась под запретом, несмотря на восторженный прием зрителей.
Дина Шварц вспоминала:
«И обком комсомола, и все: “Как это так?! В Театре Ленинского комсомола вы показываете спектакль, где старому мужу изменяет молодая жена. Это безнравственно! Спектакль не пойдет, если вы не переделаете ее в племянницу!” Представляете, нам идти к Лозинскому, чтобы он исправлял знаменитых английских драматургов.
Но мы пошли, потому что жалко было спектакль. Яркий, много актерских удач. Мы согласились. Пусть она будет племянницей…
Лозинский очень смеялся…
После этого в театре был капустник, будто мы ставим “Ромео и Джульетту”. Меня изображала артистка Рубановская, Георгия Александровича – Мурский. А Лупекий изображал Шекспира. И мы вымарывали Кормилицу из пьесы, потому что она говорит неприличные слова. Хохот был! Так они смешно играли, решили сделать Ромео и Джульетту братом и сестрой…
Так было с “Испанским священником”. Причем был такой замечательный, умный секретарь обкома комсомола Зайчиков. Он шесть раз смотрел этот спектакль. Я говорю: “Василий Никифорович, почему вам можно шесть раз смотреть, а зрителям?” – “А меня уже нельзя испортить, я подкованный, – говорил он с юмором, – а молодежь вы разлагаете!”
Но мы играли. Играли».
Играли, надо заметить, не только на сцене Ленкома. Товстоногова приглашали режиссировать и в Театр комедии, и в Театр имени Ленсовета. Еще больше упрочила его положение «Оптимистическая трагедия», поставленная к ХХ съезду партии на сцене Академического театра драмы имени А. С. Пушкина. В отличие от прежних постановок, основой которых была идейная борьба, Георгий Александрович заострил внимание на самих борцах, на их характерах, чувствах, психологии. Критики отмечали «неожиданное и свежее ощущение темы», которое дал такой подход, а также то, что в отличие от канонической версии Таирова в новой постановке «непосредственно политическая тема играет очень малую роль». Последнее утверждение сам Товстоногов полагал неверным.
