– Фройляйн Марич, извольте обращаться с цифрами аккуратнее. Я ожидал от вас гораздо большего внимания к деталям.
Ноздри профессора Вебера гневно раздулись. Мы просматривали исследования, легшие в основу моей диссертации по теплопроводности, и я еще никогда не сидела так близко к нему. Я видела, как тщательно расчесана его темная борода, как мгновенно вспыхивает румянец на его щеках, когда он раздосадован или разочарован. Вблизи он выглядел еще более устрашающе.
– Да, профессор Вебер.
Произнося это «да, профессор Вебер», кажется, уже в тысячный раз за этот день, я не могла отделаться от мысли, что возвращение в Цюрих из Комо было чем-то вроде схождения ангелов на землю. И, хотя Альберт посмеялся бы над подобной суеверной чепухой, в голове у меня вновь зазвучал библейский отрывок из послания Иуды, который часто цитировала мама: «…и ангелов, не сохранивших своего достоинства, но оставивших свое жилище, соблюдает в вечных узах, под мраком, на суд великого дня». Как эти ангелы, я рухнула с высот чистого блаженства в мрачную рутину последних студенческих дней в Цюрихе, где рядом не было никого, кроме Вебера. Как я, уже вкусившая рая, могла довольствоваться земной суетой и придирками Вебера?
– И не воображайте ни секунды, что, цитируя мою теоретическую работу о движении тепла в металлических цилиндрах, вы можете подольститься ко мне, чтобы я легко принял экзамен, – проговорил он еще более громовым голосом.
– Конечно, герр профессор.
Мои отношения с Вебером испортились после того, как подтвердились его подозрения относительно моих отношений с Альбертом: два месяца назад мы, прогуливаясь рука об руку, неожиданно столкнулись с Вебером в парке Универзитетсшпиталь. Поскольку мое профессиональное будущее почти всецело зависело от него, я всячески старалась ему угодить. Очевидно, использование данных самого Вебера было неудачным ходом. Не на пользу шло и то, что я то и дело погружалась в грезы наяву о поездке на Комо, и Веберу приходилось призывать меня к вниманию.
– В остальном ваше диссертационное исследование вполне солидно, но если вы не сможете точно выполнить расчеты, то все труды окажутся напрасными.
– Да, профессор Вебер, – кротко ответила я, едва не заливаясь слезами. Почему меня так захлестывают эмоции в его присутствии? Я думала, что уже закалилась за годы общения с Вебером. Но почему-то я стала впечатлительнее, чем обычно.
Может быть, это оттого, что Альберт не смог приехать в прошлое воскресенье? Ему, против ожидания, пришлось остаться в Винтертуре, чтобы дополнительно позаниматься с отстающими учениками. Возможно, оставшись на неделю без его поддержки, я стала острее воспринимать нападки Вебера.
И все же такая чувствительность удивляла меня. Может быть, еще в чем-то причина? Видимо, разлука с Альбертом (и неясность нашего общего будущего) ударила по мне сильнее, чем я предполагала.
В последние несколько выходных дней Альберту удавалось навещать меня, хотя в первое воскресенье после нашего свидания в Комо я ужасно нервничала перед его приездом. Несмотря на то что его письма были полны нежности: «Я люблю тебя, моя Долли, и не могу дождаться нашей воскресной встречи… Мысль о тебе и том, как мы были вместе на озере Комо, – единственное, что согревает мои дни», – я волновалась, что после этой близости нам будет неловко друг с другом. Но при всех ограничениях, которые приходилось соблюдать в пансионе Энгельбрехтов, в швейцарских кафе и парках, мы сумели вернуть себе нашу привычную легкую нежность. И все следующие воскресенья были такими же.
Но вот я вернулась к диссертации и выпускным экзаменам. Подготовка к экзамену лишила физику всей ее изначальной привлекательности для меня, а работа с Вебером над диссертацией убивала всякую надежду на удовольствие в будущем. Куда пропала моя врожденная страсть к физике? Когда-то ее законы влекли меня к себе как ключ к разгадке Божьего замысла о людях и мире – это было своего рода религиозное чувство. Теперь же все это казалось мне неодухотворенной рутиной. Никакой грандиозной высшей идеи я не видела.
– Перейдем к шестнадцатой странице, где я заметил некоторые небрежности в расчетах. По этой работе я делаю вывод, что вам осталось еще несколько месяцев до ее завершения, фройляйн Марич, – сердито пророкотал Вебер.
Я вдруг почувствовала невыносимую дурноту. Даже не извинившись, я вылетела из комнаты и помчалась в единственную в здании женскую уборную двумя этажами выше. Не уверенная, что успею добежать, я распахнула дверь. Опустилась на колени перед унитазом, и меня начало рвать. Так плохо мне не было никогда в жизни.
Когда рвота наконец прекратилась, я села на корточки. Может быть, на завтрак подали что-то несвежее? Но я ела только тосты с джемом и пила чай с молоком. К вареным яйцам даже не притронулась. Отчего же мне так плохо? Не от одних же нападок Вебера.
И тут мне пришло в голову то, что казалось совершенно невозможным. Я быстро произвела в уме расчеты и ахнула.
