— Но она вместо этого наклонилась ко мне через парту и попросила объяснить ей умножение. И я начала объяснять урок госпожи Станоевич — по своей собственной методе. Пока я рассказывала, девочки одна за другой подходили к моей парте, пока наконец вокруг меня не собрался почти весь класс. Тогда я, как ни рискованно это было, похромала к доске. Не только ради девочек, но и ради себя самой. Если я им всем объясню, как это легко, то, может быть, госпожа Станоевич перейдет к чему-нибудь поинтереснее. Например, к делению.
— По какой же методе ты им объясняла?
— Я не стала повторять с ними таблицу, которую госпожа Станоевич написала на доске, а взяла только один пример: шестью три. Я сказала девочкам, чтобы они не заучивали решение наизусть, а подошли к нему с помощью сложения, которое уже начали понимать. Объяснила, что «шестью три» на самом деле означает, что число шесть нужно взять три раза и сложить. И когда я несколько раз подряд услышала «восемнадцать», то поняла, что это помогло — по крайней мере, некоторым.
— Значит, это и был тот самый момент.
— Не совсем. Тот самый момент наступил сразу за этим. Я оторвала взгляд от доски и увидела, что госпожа Станоевич вернулась. Она стояла в дверях, а рядом с ней — еще одна учительница, госпожа Кляйне. При виде ученицы у доски у них отвисли челюсти.
Мы захихикали над этой картиной: храбрая маленькая Милева и ее скандализованная учительница.
— Я замерла: думала, что сейчас получу линейкой по пальцам за свою дерзость. Но — удивительное дело — прошла самая долгая минута в моей жизни, и госпожа Станоевич улыбнулась. Она повернулась к госпоже Кляйне и, посовещавшись с ней, сказала: «Отлично, госпожа Марич. Не могли бы вы повторить этот урок еще раз?» — Я немного помолчала. — И вот тут я поняла.
— Поняла, что ты не такая, как все? Умнее?
— Поняла, что моя жизнь будет не такой, как у других девочек. — Мой голос упал до шепота. — Девочки тоже постарались, чтобы я это поняла — что мне никогда не стать одной из них.
Я рассказала Элен историю, которую никому не рассказывала. Как в тот же день, когда я по дороге из школы домой обходила на безопасном расстоянии заросшее кустарником поле, где резвились школьники, ко мне подошла Радмила, одна из моих одноклассниц, и впервые позвала играть с ними. Это было подозрительно, и я, взглянув в мутно-карие глаза Радмилы, хотела было отказаться, но, с другой стороны, мне хотелось с кем-то подружиться. И я согласилась. Девочки, уже сцепившие руки, разомкнули круг, чтобы впустить нас с Радмилой. Я стала ритмично раскачиваться и распевать дурацкие песенки вместе со всеми. Детские руки взлетали и опускались, как волны, пыль клубилась вокруг. И вдруг правила изменились. Темп бешено ускорился, и меня стало мотать из стороны в сторону. Когда ноги у меня подкосились, дети потащили меня по кругу, продолжая петь. А потом разжали руки и вытолкнули меня в центр круга — всю в пыли и синяках. Стояли и смеялись, глядя, как я пытаюсь подняться на ноги. В слезах я заставила себя встать и зашагала по пыльной дороге к дому. Мне было все равно, смеются они мне вслед над моей ковыляющей походкой или нет: меня нельзя было ранить больнее, чем они уже ранили. Это и была их цель: унизить меня за то, что я имела дерзость провести урок, и за то, что я не такая, как все.
— Моя история во многом похожа, — прошептала Элен. Она обняла меня и сказала: — Мица, я хотела бы, чтобы мы с тобой знали друг друга всю жизнь.
— Я тоже, Элен.
— Я прошу прощения за то, что была так строга к тебе сегодня, и за недоверчивое отношение к герру Эйнштейну. Конечно, я сама советовала тебе искать в нем союзника, но я же не предполагала, что он окажется таким… ну, таким самонадеянным и таким большим оригиналом. Я так долго искала таких же, как я. Мне тяжело, и я не могу сдержать себя… когда мне кажется, что они от меня отдаляются, а тем более уходят к тем, кто наверняка их даже не стоит.
Я крепко сжала ее в объятиях и сказала:
— Прости, Элен. Я не отдалялась от тебя. Мне просто казалось, что там, в кафе, с герром Эйнштейном и его друзьями-учеными, я становлюсь ближе к тем профессиональным целям, о которых мы столько говорим. Мужчины там только и говорят, что о последних научных достижениях, об открытиях, о которых я иначе и не узнала бы.
Элен помолчала.
— Я не понимала. Я думала, тебя увлекли те «богемные» взгляды, о которых он постоянно говорит. Он сам, а не наука.
Я поспешно возразила:
— Нет, Элен. Я встречаюсь с ним просто как с коллегой. Как бы легкомысленно он ни вел себя здесь, в профессиональном плане я многое от него почерпнула — и в институте, и в кафе «Метрополь».
Однако, едва выговорив эти слова, я поняла, что они не совсем правдивы. Мои чувства были сложнее: в обществе герра Эйнштейна я чувствовала себя живой, чувствовала, что меня понимают и принимают. Это ощущение было очень непривычным и тревожащим.
Желая успокоить не только Элен, но и себя, я сказала:
— Но дальше это не зайдет. Мне очень важно, чтобы ты обо мне хорошо думала. Это самое главное.
