Изменение количества движения пропорционально приложенной движущей силе и происходит по направлению той прямой, по которой эта сила действует.
Цюрих, припорошенный весенним снежком, увенчанный ледяными шпилями часовых башен, похожих на марципаны цвета слоновой кости, которые я видела на десертах в «Conditorei Schober», встретил меня приветливо. Наша с подругами жизнь быстро вошла в привычную колею. Ужины, вист, чай, музыка. Но пока день за днем приближали меня к цели моего приезда — возвращению в Политехнический институт, — я чувствовала только одно: ужас.
То, что герр Эйнштейн не ответил на мое письмо, поначалу вызвало у меня облегчение: можно было вернуться к учебе в Политехническом институте, не опасаясь его романтического интереса. Однако теперь, когда приближался час нашей встречи, до меня вдруг дошел истинный смысл его молчания. Еще два с половиной года, до завершения нашей программы, мне предстоит сидеть рядом с герром Эйнштейном в аудиториях. И что же меня ждет? Презрение в отместку за отказ? Перешептывания сокурсников о нашем единственном поцелуе? Неужели наша былая дружба обернется моей погибелью? Репутация серьезной студентки была мне дороже всего. Женщинам-ученым не дают второго шанса.
Дни шли, и с каждым днем росли мои опасения, что возвращаться в Цюрих было не вполне разумно.
В первый день семестра я до последней секунды не решалась войти в аудиторию. Когда послышался скрежет стульев, я поняла, что больше ждать нельзя. Открыв наконец дверь, я увидела, что мое старое место пустует. На остальных стульях сидели пять знакомых студентов — тех же, что занимались в секции VIA на первом курсе. За зимний семестр, который я пропустила, никто не прибавился и никто не выбыл. Неужели мое место так и ждало меня все это время? Оно казалось таким же одиноким и покинутым, как я сама. Когда я, прихрамывая, подошла к нему, стараясь не поднимать взгляда от стола, то почувствовала, что темно-карие глаза герра Эйнштейна устремлены прямо на меня.
Усевшись на свое место, я не сводила глаз с профессора Вебера. Вначале он делал вид, что я невидима, а потом вдруг сказал:
— Я вижу, фройляйн Марич решила вернуться к нам из далекого Гейдельберга. Хотя во время своего академического отпуска она, несомненно, стала свидетелем некоторых интригующих экспериментов, я не уверен, сможет ли она теперь усвоить те важнейшие понятия, которые вы все изучали в первом семестре этого года — года моего фундаментального курса физики, который ляжет в основу ваших дипломных работ.
После этого он начал свою лекцию.
С пылающими от стыда после таких уничижительных замечаний Вебера щеками я набрасывала конспект лекции с такой же быстротой, с какой он говорил. Посыл Вебера был недвусмыслен. Вебер (и бог знает кто еще) недоволен моим отъездом в Гейдельберг, и снисходительности ждать не приходится. Я напомнила себе, что приняла правильное решение: вернуться в секцию VIA и добиваться своего — звания профессора физики, — невзирая на герра Эйнштейна. Я не могла допустить, чтобы Вебер или еще кто-нибудь в Политехническом институте считал меня слабой. Я работала много и упорно — упорнее, чем любой из моих однокурсников, и уж точно упорнее, чем герр Эйнштейн, — чтобы оказаться там, где я сейчас, чтобы изучать вопросы, которыми задавались философы с незапамятных времен, вопросы, на которые великие ученые умы нашего времени уже вот-вот готовы были найти ответ: о природе сущего, пространстве, времени и их содержании. Я хотела досконально изучить законы Ньютона — законы действия и реакции, силы и ускорения, тяготения — и исследовать их в свете последних исследований в области атомов и механики, чтобы понять, существует ли единая теория, способная объяснить бесконечное разнообразие природных явлений и хаоса. Я страстно желала быть в курсе новых идей о теплоте, термодинамике, газах и электричестве, а также постичь их математические основы: числа были архитектурой огромной физической системы, на них держалось все. Это тайный язык Бога — я была уверена в этом. Это была моя религия, и я вышла за нее в крестовый поход, а крестоносцы не имеют права поддаваться слабости. Чувствуя кожей взгляд герра Эйнштейна, я напомнила себе: поддаваться любви крестоносцы тоже не имеют права.
— На сегодня достаточно, молодые люди. Я хочу, чтобы сегодня вечером вы вновь обратились к Гельмгольцу. Я буду говорить о том, как его теории переплетаются с теми, с которыми мы ознакомились сегодня.
Проговорив это с язвительным видом, Вебер вышел из аудитории так стремительно, что мантия развевалась на ходу. Кто знает, что еще, кроме явного отвращения ко мне, вызвало такой гнев? Можно было найти мириады причин, почему мы в очередной раз показали себя недостойными его, ученика великих физиков — Густава Кирхгофа и Германа фон Гельмгольца.
