— Да, Милева. Не все могут так долго обходиться без сна, как ты, — сказала Ружица, добродушно подмигивая. Все знали, что я занимаюсь всю ночь с открытым окном, чтобы не заснуть. Из них двоих Ружица оставалась все же более дружелюбной.
Одарив меня безукоризненно вежливыми улыбками, какие предназначаются обычно старым девам — тетушкам, а не близким подругам, они стали подниматься по лестнице в свои комнаты. Я вернулась в гостиную, сердитая и обиженная. Мы с герром Эйнштейном спешили в пансион после еженедельного кофе в «Метрополе» с нашими сокурсниками, не пошли с ними гулять, чтобы не пропустить встречу с девушками. И вот как со мной обращаются! Что я сделала, чем заслужила такую холодность, пусть и прикрытую любезными манерами?
Я вошла и снова села за рояль. Пальцы сами нашли клавиши, и под пристальным взглядом герра Эйнштейна я заиграла ту мелодию, которую должна была играть перед тем, как девушки меня прервали. Весь мой гнев изливался в этих нотах, пока постепенно ярость не улеглась и пальцы не стали уже рассеянно выстукивать последние такты.
— Девушки слишком заняты, им некогда играть с нами, — сказал герр Эйнштейн. Он слышал. И девушек, и меня.
— Да, — рассеянно ответила я. — Так они говорят.
Почему Ружица и Милана решили прекратить со мной всякие отношения, кроме тех, которых требовала формальная вежливость? Я никак не могла понять, чем заслужила такое обращение. В конце концов, наша дружба с Элен осталась нерушимой, даже когда она стала встречаться с герром Савичем. Их роман стал для меня ударом, но я не могла возражать, видя, каким счастьем сияет лицо Элен.
Я совсем перестала играть. Может быть, причина охлаждения Ружицы и Миланы не во мне? Может быть, дело в герре Эйнштейне. Теперь, когда Элен так редко бывала с нами, он, напротив, стал бывать чаще. Может быть, Ружице с Миланой это не по душе? Его неопрятность, его фамильярность, его шуточки, его постоянное присутствие в пансионе, его странности? Это были как раз некоторые из тех его несветских черт, которые мне в нем нравились — те самые различия, которые нас сближали. Может быть, теперь я расплачиваюсь за его грехи?
— В чем дело? — спросил он меня.
— Ни в чем, — рассеянно ответила я.
— Фройляйн Марич, мы с вами слишком давние друзья, чтобы лгать друг другу.
Тут он был не прав. Я лгала ему и словами, и телом — при каждой встрече, каждый день. Я лепила фальшивый образ Милевы Марич, сокурсницы и подруги, и не более того. И себе я тоже лгала, когда уверяла, что, если подольше делать вид, будто он мне безразличен, это станет правдой.
Я до смерти устала делать вид.
Я взглянула на герра Эйнштейна. Он сидел на диване у камина, на своем обычном месте, и настраивал скрипку. Я смотрела, как он бережно держит гриф и поворачивает колки, попыхивая трубкой. Глядя, как поднимается дым из трубки, как рука герра Эйнштейна перебирает струны, я поняла, что мои чувства к нему после Гейдельберга стали гораздо глубже. Зачем я упорствую во лжи? Ради папы? Ради наших с Элен клятв, которые она первая нарушила? После папы Элен больше всех повлияла на мое решение отвергнуть ухаживания герра Эйнштейна, а теперь ее отнял у меня герр Савич. Выходит, я пожертвовала герром Эйнштейном (и возможностью любви, о которой даже не помышляла), ничего не получив взамен? Во имя одиночества и работы — моего единственного предназначения? Ружица с Миланой, конечно, не заменят мне ни Элен, ни герра Эйнштейна. До сих пор жизнь одинокой ученой женщины представлялась мне в довольно романтическом свете, но теперь нет.
В этот раз все будет не так, как в Зильвальдском лесу. Он не застигнет меня врасплох. Я не уйду от него. Я ухвачусь за этот шанс обеими руками и буду строить ту жизнь, которая рисуется мне в мечтах.
Герр Эйнштейн перестал возиться со скрипкой и посмотрел на меня. Я подошла к нему и села в соседнее кресло. Наклонилась к нему так близко, что почувствовала его дыхание на щеках и щекотание его усов на губах. Он не шелохнулся. Во мне все затрепетало. А вдруг уже поздно?
— Вы уверены, фройляйн Марич? — прошептал он. Я чувствовала кожей его дыхание.
— Кажется, да, — еле выговорила я, обмирая от ужаса.
Он взял меня за плечи.
— Фройляйн Марич, я люблю вас безумно. Обещаю, что моя любовь никогда не станет помехой вашей профессии. Более того, она только поможет вам продвинуться. Мы будем идеальной богемной парой — равными и в любви, и в труде.
— Правда? — переспросила я дрожащим голосом. Неужели у нас с господином Эйнштейном и в самом деле будет такая жизнь, о которой я не смела даже мечтать? А может быть, еще лучше?
— Правда.
— Тогда я уверена, — проговорила я, почти не дыша.
Он прильнул к моим губам нежно, как к своей любимой скрипке. Губы у него были все такие же полные и мягкие, какими я их запомнила. Я потянулась губами к нему, и мы поцеловались.
Izgoobio sam sye. Я заблудилась.
— Он придет на занятия завтра, профессор Вебер, обещаю.
Только на этой неделе я уже в третий раз умоляла Вебера простить Альберта за отсутствие на лекции.
