Кивнув Альберту в знак признательности за комплимент, фрау Эйнштейн вновь устремила на меня свой суровый взгляд и впервые обратилась напрямую ко мне:
— Ваша семья родом из… — Она сделала драматическую паузу, словно ей больно было даже произносить название моего родного города. — Из Нови-Сада, так?
— Да, я там росла — по крайней мере, какое-то время. И там до сих пор живут мои родители, — ответила я с принужденной улыбкой.
За этим последовала долгая пауза, а потом фрау Эйнштейн снова заговорила.
— Насколько я понимаю, вы такая же книжная душа, как и мой Альберт.
Это не звучало как комплимент, и я не знала, как реагировать. Альберт внушал мне, что его мать, при всех ее невыносимо буржуазных интересах и воззрениях, в остальном совершенно безобидна. Однако по этому ее замечанию я сразу поняла, что это неправда. Она обладала некой тайной властью над своей семьей, включая Альберта, и намеревалась использовать ее против меня. Это не сулило ничего хорошего, поскольку на меня она смотрела с неприкрытым неудовольствием.
Чем я заслужила ее неприязнь? Может быть, ей не нравится, что я не еврейка? Альберт говорил, что воспитание у него было скорее светское, так что едва ли это была единственная причина. Может быть, дело в том, что я студентка университета, а не девушка более традиционных взглядов, готовящаяся к замужеству? Да нет, не может быть: родители Альберта ведь хотят, чтобы их Майя тоже получила университетское образование. Возможно, фрау Эйнштейн невзлюбила меня просто за то, что я из Восточной Европы.
Я стала перебирать в голове возможные ответы, но тут же поняла: что бы я ни сказала, это ее не умиротворит. Ее неприязнь зародилась раньше, чем она меня увидела. И я решила ответить честно.
— Если вы имеете в виду, что я серьезно отношусь к учебе, фрау Эйнштейн, то это чистая правда.
Альберт сообразил наконец, что наши переговоры вот-вот окончатся катастрофой, и вмешался:
— Фройляйн Марич и мне не дает валять дурака, мама.
Однако мать не клюнула на эту приманку, и Альберт перевел разговор на Арау и Винтерлеров. Пока Альберт с матерью и сестрой перемывали им кости, герр Эйнштейн жестом пригласил меня сесть и предложил налить чаю. Мы потягивали чай из дымящихся чашек, делая вид, что слушаем остальных; его жизнерадостная натура все же пробилась сквозь баррикаду, выстроенную женой, и мы обменялись парочкой приятных фраз. Однако фрау Эйнштейн не преминула вознаградить любезность мужа испепеляющим взглядом.
Стараясь отогнать от себя мысли об этом неприятном разговоре с матерью Альберта, я перевернула письмо и взглянула на подпись. Первым моим чувством было облегчение. Письмо было не от его матери. Но потом я поняла, что оно и не от Майи. Оно было подписано некой Юлией Ниггли.
Ваше приглашение помочь вам скоротать часы за дружеским досугом весьма заманчиво. Я хотела бы навестить вас в Метменштеттене, если вы планируете быть там с родными в конце августа. Пожалуйста, напишите мне.
Я снова перевернула страницу, чтобы прочитать сначала, и тут Альберт спросил:
— Какая блестящая теория Друде тебя так захватила?
— Меня не Друде захватил, Альберт.
— Не он?
— Нет, не он. Юлия Ниггли.
Он ничего не сказал, но щеки у него вспыхнули.
Я сунула ему в руку письмо.
— Я отлично знаю, как выглядит твой «дружеский досуг», и мне не хочется даже думать о том, что ты проводишь его с Юлией Ниггли — не знаю, кто она такая. Как ты это объяснишь?
Он пробежал взглядом первую страницу и протянул мне письмо обратно.
— Посмотри на первую страницу, Долли. Какую дату ты там видишь?
3 августа 1899 года. Я покачала головой: при виде этой даты мне стало совсем нехорошо.
— Примерно в то же время ты писал мне записочки из Арау — я была тогда в Шпиле, в Каче.
Я хорошо помнила те записки от Альберта. Некоторые даже выучила наизусть. Прошлым летом я оказалась запертой в Шпиле: в деревне свирепствовала скарлатина, и любовные письма Альберта были моим утешением.
— Именно. Прошлым летом я был в Арау и Метменштеттене со своими родными, которые, как ты отлично знаешь, в курсе моих отношений с тобой. Боже мой, да мама и Майя даже делали приписки к моим письмам для тебя. Фройляйн Ниггли — подруга семьи, я с ней несколько раз играл на скрипке. Вот и все.
Объяснение было правдоподобное, однако мои подозрения оно развеяло не до конца.
— Зачем же ты писал ей после этого?
— Потому что она как раз искала место гувернантки, а моя тетя искала гувернантку. Я свел их друг с другом.
