Папа смотрел на меня, раскрыв рот и вытаращив глаза, ошеломленный моим тоном и словами. Никогда раньше я не говорила с ним так.
— Ох, Мица, я не это хотел…
— Правда? Я же знаю, что вы с мамой считаете меня уродкой. Недостойной любви. Вот почему вы всегда хотели, чтобы я училась. Вы считали, что я всю жизнь проживу одна.
Я специально подчеркнула эти ненавистные слова — «уродка», «уродство». Мне хотелось, чтобы он понял, что я слышала их разговор с мамой много лет назад. Хотелось, чтобы он знал: как я ни старалась выбросить все это из головы и придерживаться современных взглядов, принятых в Цюрихе, избавиться от этого клейма я так до конца и не смогла.
По папиным щекам текли слезы. Я знала, что он все понял.
— О, Мица, прости меня. Я люблю тебя, маленькая моя, люблю больше всех на свете. Гордость за тебя, за твои успехи дает мне силы жить. Я знаю, что ты способна добиться чего угодно и что твоя хромота никогда не помешает тебе ни в работе, ни в любви. Я был не прав, когда пытался оградить тебя от мира, когда думал, что из-за хромоты ты будешь слабее или уязвимее других. Или что она помешает кому-то тебя полюбить.
Я чуть не плакала. Увидев слезы в глазах моего несгибаемого папы, услышав его ласковые слова, я готова была упасть без сил от изнеможения — так я устала всегда быть сильной и без конца доказывать, что я чего-то достойна. Мне хотелось броситься в папины объятия и снова побыть маленькой Мицей, а не той сильной и независимой женщиной, какой мне волей-неволей пришлось стать.
Но я только выпрямилась и стиснула его руку в знак доверия. После всех его гимнов моей силе едва ли уместно было бы показывать слабость.
— Я не сержусь, папа. Теперь я все понимаю.
Он обнял меня. Уже лежа в его объятиях, я услышала:
— Разве это плохо — желать тебе самого лучшего, Мица? Желать тебе мужа, который будет тебя ценить, защищать и любить так же, как я?
Я подняла голову.
— Нет, папа, конечно нет. Но пойми, пожалуйста: герр Эйнштейн будет именно таким мужем.
Папа приподнял мне пальцем подбородок, чтобы видеть мои глаза.
— Ты уверена?
Я выдержала его взгляд.
— Да. — А потом улыбнулась. — Папа, он тоже хочет, чтобы я была «мудра глава».
Таинственная, как в сказке, пелена снежной пыли над шпилями Цюриха ничуть не улучшила настроения Альберта. Даже когда я предположила, что к утру снега нападает столько, что можно будет кататься на санках на Утлиберге, он только хмыкнул. Ничто, даже дары самой природы, не могло вывести его из мрачного расположения духа.
— Это все Вебер, я знаю, — снова проворчал он, попыхивая трубкой и потягивая жидкий кофе, который подавали в кафе «Шпрюнгли», известном прежде всего своими пирожными. Я скучала по крепкому мильхкафе из «Метрополя», но Альберт считал, что ходить в наше привычное кафе слишком опасно: можно столкнуться с кем-нибудь из бывших сокурсников, и тогда придется говорить о работе. Которой у Альберта до сих пор не было. — Он наверняка разослал разгромные отзывы обо мне в те университеты, где были вакансии. Не надо было просить у него рекомендаций. Он согласился только для того, чтобы отправить меня в черный список.
— Я знаю, ты так думаешь, — снова сказала я. Что еще я могла сказать? Ни утешений, ни ободрений Альберт бы не потерпел. Я уже пыталась.
— А с чего бы еще передо мной лежала стопка писем с отказами? Когда все остальные наши сокурсники уже несколько месяцев как служат на новых должностях? — спросил Альберт. Эту диатрибу с некоторыми вариациями я слушала уже несколько недель, а то и месяцев, как он сам только что сказал.
Он разложил письма с отказами на столике, будто колоду карт. Но это была не игра — перед нами лежало наше будущее. До тех пор пока я не сдам экзамены в июле, оно целиком зависело от того, удастся ли Альберту найти работу, чтобы можно было начинать планировать свадьбу.
— Я не могу придумать никакого другого объяснения, — сказала я, хотя верила в это лишь наполовину. Неприязнь профессора Вебера к Альберту была несомненной, но я сомневалась, что его нежелание давать Альберту блестящие рекомендации было единственной причиной для отказов. Большая часть наших сокурсников — да что там, большая часть всех выпускников Политехнического института, и не только физиков, — получала места благодаря содействию профессоров и прежних выпускников, а Альберту, судя по всему, никто из профессоров содействовать не желал. Его грубое пренебрежение правилами посещения занятий и дерзость в обращении с профессорами, когда он все же являлся на лекции, не заслужили ему симпатий среди преподавателей.
— Может быть, ты еще раз замолвишь за меня словечко перед Вебером? Может, он станет посылать более лестные отзывы? — спросил Альберт, беря меня за руку. Мы с Вебером встречались каждую неделю, как того требовала работа над моей диссертацией.
— Джонни, ты же знаешь, для тебя я готова на все. Но думаю, нам не стоит так рисковать.
