Прежде чем начать читать, я закрыла глаза и прошептала маленькую молитву Деве Марии. Мамины привычки оказались заразительными, а мне нужна была помощь, тем более что черпать религиозное чувство в работе, как прежде, я теперь не могла. Мне очень хотелось, чтобы Альберт приехал навестить нашу малышку; я умоляла его, но он раз за разом отказывался. Объяснял, что должен дождаться в Берне окончательного правительственного одобрения его кандидатуры на должность в патентном бюро, что не может рисковать запятнать свою репутацию. Я понимала, что швейцарцы придают респектабельности большое значение и что Альберту приходится быть осторожным, но не могла понять, каким образом поездка в Кач может поставить под угрозу получение должности. Вовсе не обязательно кому-то в Берне знать, к кому он едет.
Я опустила глаза и стала разбирать знакомый почерк. Альберт начал письмо со своих обычных ласковых прозвищ и мыслей о малышке: как она в его представлении выглядит, на кого похожа и что умеет делать в таком возрасте. Я оторвала взгляд от письма и улыбнулась над тем, как Альберт пытается представить себе Лизерль.
Дальше он спрашивал: «А ты не могла бы сделать ее фотографию?» Это была отличная идея. В Каче фотографа не было, но можно свозить Лизерль в Беочин, более крупный городок поблизости, и сделать ее парадный портрет. Конечно, если Альберт увидит свою красавицу-дочь — с кудряшками, улыбками и ангельскими пухлыми складочками, он не удержится и приедет, чтобы посмотреть на нее воочию. Я стала читать дальше.
Долли, я не могу сейчас приехать в Кач. Не потому, что не хочу повидать нашу Лизерль, а по очень веской причине. Надеюсь, ты меня поймешь. Место в патентном бюро в Берне, как и обещал Гроссман, досталось мне, и я должен приступать к службе через несколько дней. Так что о поездке пока не может быть и речи. Но мы с тобой слишком долго не виделись. Я прошу тебя приехать в Швейцарию, но, может быть, не в Берн, где могут пойти сплетни, а в Цюрих. Тогда нам будет проще навещать друг друга. И приезжай одна. Без малышки. По крайней мере, на первые несколько месяцев, пока мы не сможем оформить наш брак в Берне. Я знаю, это может показаться странным, но позволь мне объяснить. Ты же знаешь этих чопорных швейцарцев. Так вот, в документах, поданных на должность всего полгода назад, я написал, что не женат. Если я приеду теперь в Берн с женой и ребенком на руках, они сразу поймут, что ребенок незаконнорожденный, а это наверняка поставит под угрозу мою новую должность. Ты ведь понимаешь, верно? Может быть, потом мы что-нибудь придумаем, чтобы Лизерль была с нами. Может быть, твой всезнающий папа найдет способ…
Я бросила письмо на пол. Как он может не приехать в Кач повидать свою дочь? И тем более — как он может даже мечтать о том, что я оставлю Лизерль только ради того, чтобы было удобнее встречаться с ним? Почему для нашего брака нужна должность, а ради должности нужно отказаться от ребенка? Может быть, за этим стоят его родители? Я знала, что они по-прежнему категорически против нашего союза, несмотря на Лизерль. Я уже смирилась с потерей карьеры и своего честного имени, но Лизерль была мне утешением. Мысль о том, чтобы расстаться с ней неизвестно на какой срок, была невыносима.
Я легла на старенький диван, и тело само свернулось калачиком, как будто я тоже была младенцем. Я не стала бороться с подступившими слезами.
Лестница заскрипела от медленных, тяжелых маминых шагов. Я почувствовала, как она села рядом со мной на старый диван и обняла меня.
— Что он пишет, Мица?
