Сквозь всхлипы я рассказала. Произнесенные вслух, его слова звучали еще возмутительнее. Как может Альберт просить меня отказаться от моей чудесной малышки? Как минимум на несколько месяцев, а может быть, и дольше, неизвестно на сколько? Альберт ведь даже не видел ее, не знал, что значит тосковать по ее сладкому запаху, по ее ясным голубым глазкам, по ее агуканью, а главное, по ее улыбке. Напрасно он в своем недавнем письме рассуждал, что Лизерль наверняка еще не умеет смеяться. Ее смех звучал как самый звонкий колокольчик.
— Альберт ничего не говорит о браке и не предлагает никаких планов относительно Лизерль. Он просто хочет, чтобы я уехала — одна — туда, откуда он сможет вызывать меня к себе, когда ему удобно.
Хотя вслух эти слова звучали еще ужаснее, чем у меня в голове, слезы мои начали иссякать, дыхание замедлилось. Перед моим мысленным взором встал другой путь жизни — жизни с Лизерль, но без физики, которой я некогда так дорожила, и без Альберта. Нужно быть сильной, чтобы пройти через это.
— Мы просто останемся здесь, в Каче, мама. Я и Лизерль. Это будет наш дом.
Вытерев последние слезы, мама сказала:
— Послушай меня, Мица. Ты помнишь наш разговор о том, что Лизерль нужна настоящая семья?
Я кивнула. Со времени этого разговора он определял все мои поступки по отношению к Альберту. Он даже воскресил в моей душе какие-то чувства к нему. Но я не знала, хочу ли дальше идти по этому пути — по крайней мере, сейчас.
— Ты должна ехать в Цюрих. Это единственный способ осуществить твои планы на брак. Я знаю, тебе не нравится то, что открывается в Альберте, — его нежелание видеть Лизерль, его эгоизм, то, что он хочет, чтобы ты была рядом, но при этом не назначает точного времени свадьбы, его нерешительность в отношениях с семьей, — но ты ведь делаешь это не ради себя. Ты поедешь в Цюрих ради Лизерль.
Я знала, что она права, хотя мне и не хотелось слушать ее и соглашаться с ней. Но я знала и то, насколько непостоянен Альберт.
— Но, мама, что, если я пойду на эту жертву и поеду в Цюрих, как хочет Альберт, а он все равно не захочет, чтобы Лизерль жила с нами? Ты же знаешь, он в своих письмах не раз соглашался с папой, что ее лучше отдать на усыновление. Для меня брак этого не стоит. Я никогда не откажусь от Лизерль.
Глаза у мамы сузились, ноздри раздулись. Она стала похожа на быка на арене перед матадором.
— Я не допущу этого, Мица. Разве я не отказалась отдать ее каким-нибудь дальним родственникам, чтобы ее удочерили, как хотел твой отец? Разве я не настояла, чтобы она осталась с нами в Каче?
Мама и правда восстала — с такой яростью, какой я в ней и не подозревала. Я всю жизнь ошибалась в ней. Ее смирение не было слабостью, это была свирепая бдительность, которая при необходимости оборачивалась бурей. Она в одиночку боролась с папой за мое право оставить Лизерль при себе, в уединении Шпиля, где с нами будут только мама и горничная.
— Да, мама.
— Тогда ты поверишь мне, если я скажу, что буду любить и оберегать твою дочь здесь, пока ты не вернешься за ней уже законной женой? И пообещаю, что мы устроим так, чтобы после этого Лизерль жила с тобой?
— Да, мама.
— Вот и хорошо. Значит, ты поедешь в Цюрих, как хочет Альберт. А прочее уладится. Я об этом позабочусь.
Мы с Альбертом стояли рука об руку перед любезным регистрационным чиновником Гуша. В левой руке я сжимала букет засушенных альпийских цветов, заботливо выбранных Альбертом в память о нашем отпуске на озере Комо. Некоторые бутоны даже гармонировали с моим ярко-синим платьем. Вот и настал тот день, о котором я молилась и которого ждала годами: день нашей свадьбы. Однако то, чего я когда-то хотела для себя, теперь было мне отчаянно необходимо для кого-то другого. Для Лизерль.
Чиновник был такой очкастый и усатый, что мы с Альбертом едва не рассмеялись, когда он вошел в комнату. Он окинул нас взглядом, исполненным столь чопорной швейцарской респектабельности, что мы сразу же посерьезнели и встали перед ним, как полагалось. Гуша потребовалась целая долгая минута, чтобы занять свое место на кафедре. Встав на фоне внушительных Альп, он начал тщательно продуманную речь, призванную подчеркнуть торжественность события.
Наши свидетели — Морис Соловин, студент Бернского университета, пришедший к Альберту как ученик к репетитору, но со временем ставший его другом, и Конрад Хабихт, друг Альберта из Шаффхаузена, недавно переехавший в Берн, — по сигналу чиновника заняли свои места. Наших родных мы не решились включить в список приглашенных: мать Альберта до сих пор была настроена слишком непримиримо, а у моих родителей была Лизерль на руках.
— Вижу, герр Эйнштейн и фройляйн Марич, все документы у вас в порядке, — сказал чиновник.
— Благодарю вас, — ответил Альберт.
— Готовы ли вы произнести клятвы?
— Да, — ответили мы разом, и я почувствовала, как Соловин и Хабихт придвинулись ближе к нам.
— Тогда начнем. — Чиновник откашлялся и вопросил громовым голосом: — Берете ли вы, Альберт Эйнштейн, эту женщину, Милеву Марич, в жены?
