Я протянула ему мамино письмо и снова стала укладывать вещи.
— Ты что же, едешь в Кач?
Я подняла голову, изумленная его вопросом. Как я могла не поехать?
— Конечно.
— И надолго?
— Пока Лизерль не поправится.
— Разве твоя мать не справится сама? Тебе нельзя так надолго уезжать. Настоящая жена не бросает мужа одного неизвестно на сколько. Как же я без тебя?
Я уставилась на него. Неужели он серьезно спрашивает меня об этом? Столько эгоистичных мыслей о себе, и ни одного вопроса о скарлатине или о том, как чувствует себя Лизерль. Где же его сострадание, где забота о дочери? Все, что его волнует, — собственные неудобства из-за моего отъезда! Мне хотелось закричать на него. Хотелось даже схватить его и трясти до потери сознания.
Но вместо этого я только сказала:
— Нет, Альберт. Я ее мать. Я буду ухаживать за ней, пока она больна.
— Но я же твой муж.
Я не могла поверить своим ушам.
— Хочешь сказать, что не отпустишь меня? — громко спросила я, уперев руки в бедра. Альберт был, кажется, ошеломлен. Он еще никогда не слышал, чтобы я повышала голос.
Он не ответил. Я что же, должна была по его молчанию понять, что он против? Мне некогда было разбираться с его эгоизмом или с какими-то нелепыми фантазиями у него в голове.
Я захлопнула крышку чемодана, схватила свои документы, надела серое дорожное пальто и шляпку. Взяв с кровати обшарпанный чемодан из кожи и жести, я выволокла его через парадную дверь и стала спускаться по крутой лестнице, что было нелегко при моей хромоте. Вытащив чемодан на улицу и махая проезжающему мимо кебу, на котором рассчитывала добраться до вокзала, я оглянулась на крыльцо.
Альберт стоял на верхней ступеньке и смотрел мне вслед.
Ужасная мысль не давала мне покоя с самого начала моего долгого путешествия в Кач. Не перегнула ли я палку с Альбертом?
Я ненавидела себя за эти мысли, но то, что я сорвалась, пошла наперекор его желаниям, пусть возмутительным и несправедливым, могло перечеркнуть все, что я уже сделала ради того, чтобы он наконец разрешил Лизерль жить с нами в Берне. Если, конечно, она останется жива после скарлатины. Не лучше ли будет как-то задобрить его? Мысль об этом была отвратительна, но мне никак нельзя было отталкивать его от себя. Особенно теперь, когда я подозревала, что снова беременна.
Днем, в три двадцать, поезд остановился на станции Зальцбург, в Австрии. У меня было ровно десять минут, пока идет посадка. Успею ли я за это время написать и отправить Альберту записку? Я решила рискнуть.
Пробившись сквозь толпу пассажиров, садящихся в поезд, я проковыляла по проходу, по ступенькам и дошла до ближайшего киоска. Взяла открытку с видом замка Леопольдскрон неподалеку от Зальцбурга и две марки по пять геллеров. До отправления поезда оставалось четыре минуты. Что же написать? Я обдумала несколько вариантов, но так и не смогла определиться.
Наконец я решила, как обратиться к Альберту — назвать его привычным ласковым прозвищем, чтобы дать понять, что я больше не сержусь, но не начинать сразу с извинений, — и тут раздался свисток. Я подняла глаза и увидела, что у поезд вот-вот тронется. У меня оставалась всего одна минута. Слишком долго я раздумывала над этой открыткой. Расстояние до поезда, с моей-то хромотой, казалось огромным, и меня охватила паника. Успею ли? Я бросилась бежать к своему вагону — к дочери, но тут путь мне преградил поток пассажиров, высаживавшихся из другого поезда. Пытаясь пробиться сквозь толпу, я запуталась своей хромой ногой в подоле собственной юбки и упала. Какие-то добрые старички, муж и жена, склонились надо мной, чтобы помочь подняться, но было поздно. Мой поезд уже отошел от станции.
Истерически рыдая, я вырвалась из рук стариков и бросилась к кассе. Когда будет следующий поезд до Нови-Сада, где папа встретит меня и отвезет в Кач на извозчике? Ближайший поезд отправлялся через пятнадцать минут, и, чтобы не очень сильно опоздать к намеченному времени, мне нужно было сделать еще две пересадки. Я купила билет.
Потом я сбегала отправить телеграмму папе о новом времени прибытия и о том, где искать мой багаж, и заспешила к поезду. Хоть я и винила злосчастную открытку в этой задержке, но все же взяла ее с собой, чтобы отправить на следующей станции, в Будапеште. Но на этот раз решила не ходить на почту сама, а попросить проводника. Рисковать выходить из вагона я больше не хотела.
Пока поезд катил, подпрыгивая на стыках рельс, и вместе с ним что-то подпрыгивало у меня в животе, я нацарапала записку для «Джонни»: спрашивала, как он, и рассказывала, как проходит мое путешествие. Я ехала бороться за жизнь Лизерль, и мне нужно было знать, что между мной и Альбертом все в порядке.
