Вот оно! Новый закон был таким простым и понятным. Законы Ньютона, по которым живет физическая Вселенная, распространяются только на инертные объекты. Мы больше не связаны старыми правилами. Время движется относительно к пространству. Время не абсолютно, когда мы имеем дело с движением.
Новый закон, такой простой и понятный. Изящный, хоть и противоречащий физическим законам Ньютона, которые уже сотни лет считаются неоспоримыми, и новым законам о световых волнах, открытых Максвеллом. Тот самый Божественный закон, который я искала всю жизнь. Почему Бог открыл мне свой замысел лишь ценой таких страданий?
Вот только у меня не было поезда, который двигался бы со скоростью света или быстрее. Не было способа остановить время или повернуть его вспять. Мой только что открытый закон не мог вернуть мне Лизерль.
В этот раз Альберт приехал на вокзал.
— Долли, — жизнерадостно воскликнул он, подхватывая меня на последней ступеньке. — Как у тебя живот вырос за каких-то два месяца!
Живот у меня и правда был побольше, чем в день отъезда, но вряд ли настолько, чтобы рассеянный Альберт заметил это в обычных обстоятельствах.
Я старалась улыбаться, когда мы шли с вокзала и садились на извозчика. Пыталась отделаться от грусти о пережитом в Каче, вдыхая знакомые освежающие запахи Берна — бодрый швейцарский воздух с нотками вечнозеленых деревьев, аромат свежевыстиранного белья, сохнущего на ветру, запах леса от только что разожженных каминов. Пыталась думать о нашей новой девочке, как Альберт все время называл ребенка, растущего у меня в животе, и о том, как тепло Альберт встретил меня. Я даже пыталась слушать его болтовню о начальнике, Фридрихе Халлере, директоре Швейцарского патентного бюро. Даже кивала ободряюще, когда он говорил:
— Вот увидишь. Я буду преуспевать, так что голодать нам не придется.
Совершенно очевидно, что Альберт пытался отвлечь меня от печали из-за потери Лизерль мыслями о более радужном будущем. Но я не могла больше притворяться. Как можно делать вид, будто нашей чудесной дочери никогда не было на свете?
Как забыть о ее ужасной, мучительной смерти?
Едва мы вошли в квартиру, как из глаз у меня потекли слезы. Уезжая в Сербию, я надеялась, что в следующий раз переступлю порог этой квартиры с Лизерль на руках. А теперь мои руки висели вдоль тела, совершенно бесполезные.
— Ну же, Долли, все не так уж плохо! — сказал Альберт, указывая рукой на пыльную, заваленную бумагами гостиную. — Я пробовал убрать тут, но твоему Джонни это не под силу. И вообще, я считаю, что беспорядок в доме — признак живого, беспокойного ума… так догадайся сама, о чем это говорит, когда там чисто и пусто.
Он улыбнулся мне, и вокруг его глаз появились знакомые морщинки. Я протянула руку и ласково погладила его по щеке, отчаянно желая, чтобы в мой опустевший дом вернулась нежность, а печаль и злость ушли. Но слезы тут же снова полились ручьем.
Я убрала руку, словно не замечая умоляющего взгляда Альберта. Прошла в спальню и легла на кровать, свернувшись клубочком. Не было сил даже снять дорожное пальто и ботинки. Я ужасно устала, и на душе было тяжело. Альберт долго смотрел на меня, а потом опустился на кровать рядом со мной.
— Что с тобой, Долли? — В его голосе звучало искреннее недоумение, словно он ожидал, что я впорхну в дом с вокзала и тут же с лучезарной улыбкой примусь готовить ужин из четырех блюд.
— Неужели не понимаешь? — спросила я, не скрывая злости на его нечуткость.
Он ничего не ответил, и я пробормотала:
— Ты гений во всем, кроме человеческого сердца.
Только что весело болтавший Альберт на мгновение потерял дар речи.
Наконец, как ни удивительно, он догадался:
— Это из-за Лизерль, да?
Я не ответила. В этом не было нужды. Мое молчание, прерываемое только всхлипами, само по себе было ответом. Альберт беспомощно смотрел на меня.
— Я представляла ее здесь, с нами, Альберт, — попыталась я объяснить. — Каждый день с тобой в этой квартире я ждала, что она будет жить с нами. Каждый раз, проходя мимо парка или по рынку, думала: «Скоро я приду сюда с моей Лизерль». А теперь этого никогда не будет.
Долго в спальне царила полная тишина, если не считать тиканья прикроватных часов. Наконец Альберт заговорил:
— Мне очень жаль, что так получилось с Лизерль.
Его губы произносили правильные слова утешения, но в голосе я не слышала никаких эмоций. Он звучал пусто и фальшиво, как у автомата.
Очевидно, я стояла перед выбором. Можно цепляться за свой гнев на такую несправедливую смерть Лизерль, за злость на Альберта за нечуткость и эгоизм. А можно отпустить гнев и принять в сердце надежду на новую жизнь нашей семьи — с тем ребенком, которого я жду. Жизнь, какой я желала для Лизерль.
Какой путь я изберу?
Сделав глубокий вдох, я задышала ровнее и вытерла слезы. Я выбираю жизнь. А значит, ради благополучной жизни с Альбертом, я выбираю науку. Это тот язык, на котором мы когда-то начали разговаривать, и единственный, который Альберт прекрасно понимает.
