«Ведь если он шпион, как считают отец и сэр Рич, — думала Кошечка, — если он пытается обмануть меня и ведет двойную игру, даже если он действительно влюбился в меня (ведь со шпионами это тоже бывает), он просто пока и не подозревает о том, что случится с ним завтра. И если я поведаю ему об этом сейчас, то он непременно разозлится, отчается и тут же предпримет что-нибудь по-настоящему ужасное! Как только он поймет, что его собираются сдать для неминуемой расправы и ему по-любому несдобровать, он может в отместку взять и просто уничтожить жизнь на Джорджии! Ведь он прекрасно знаком с ее «начинкой»: разбирается в гравитаторах, знает о нейтрализаторах… Он вообще, оказывается, знает обо всем, даже о том, о чем она сама и не подозревала до недавних событий (и возможно, что и о том, о чем она и сейчас не представляет)! Он слишком много знает не только для невольника, его знания и умения неожиданно оказались избыточны и для ультраквалифицированного инженера, и даже для целой технической команды большого межзвездного судна регулярного флота… Вывод напрашивается сам собой: он непредсказуемо опасен, он, пожалуй, самый опасный человек на Джорджии…»
Она снова внимательно вгляделась в лицо спящего. Мысль о том, что это, излучающее сейчас счастье, милое, открытое лицо будет искажено гримасой невыносимой муки, что эти мягкие волны волос поседеют под обручем детектора лжи, угнетала и приводила ее в ужас. Она все равно больше никогда его не увидит! Они совсем скоро отнимут его у нее и уничтожат, замучают, затопчут… Нет, она не может допустить этого! Пусть она не в силах сохранить ему жизнь, но у нее еще осталась возможность выбрать для него смерть. Так пусть же чужак ничего не узнает. Шпион он или нет, это, в конце концов, не так уж важно. Все будет мгновенно и безболезненно.
Она окончательно решилась. Пора было действовать, дальше тянуть было нельзя — уже совсем скоро забрезжит рассвет. Медленно и осторожно освободившись от обнимающей ее руки, она тихо встала и оделась. Рядом со своей блузкой она нащупала куртку землянина и погладила ее по карманам: они были пусты, кроме нескольких пищевых таблеток, в них ничего не было.
— Ах, Святошенька… — еле слышно вздохнула она. — Кто же теперь будет называть меня по имени?
Она расправила его куртку на кресле, потом надела туфли и, выскользнув из спальни, на цыпочках миновала коридор и добралась до гостиной.
В комнате было темно, но она прекрасно помнила расположение предметов и, нащупав край стола, мелкими осторожными шажками двинулась дальше, вытянув вперед руки. Вот и стена с ковром. Ковер мягкий, с длинным ворсом — с ним ничего не случилось во время недолгого владычества восставших в хозяйском доме. Кошечка нащупала пистолет и осторожно сняла оружие с крючков. Оружие было заряжено и в полной боевой готовности (она знала об этом наверняка — сама же возвращала его сюда по приезду).
Она, уже вооруженная, отправилась обратно и без помех вернулась в спальню.
Было по-прежнему тихо. Эмиль спал, свободно раскинувшись. Голова его съехала с подушки, на лицо падали рассеянные блики уже начинавших бледнеть звезд.
«В голову, одним выстрелом. Он не почувствует, он ничего не почувствует», — промелькнуло у нее в мозгу.
Она подняла пистолет. Неровный свет из открытого окна колебался вместе с занавеской. Дверь осталась приоткрытой, именно поэтому штору раздувало сквозняком.
«Потом нужно сразу уйти и не смотреть…»
Кошечку лихорадило от осознания того, что она собирается сейчас сделать. Пальцы как будто примерзли к стали и не слушались, руки заметно дрожали, но она все же кое-как совладала с ними и прицелилась.
— Прости меня, любимый, если вообще можно простить такое… — Эти слова она произнесла беззвучно, одними губами.
Вдруг завыла сирена — это было оповещение о заходе на посадку катера военной полиции. Кошечка вздрогнула и нажала на курок. Щелкнула осечка. Землянин открыл глаза и приподнял голову. Кошечка в панике стиснула пистолет. Грохнул выстрел.
Она мельком увидела, как кажущаяся черной кровяная капля упала на подушку, и тут же зажмурилась. Пистолет выпал из мгновенно ослабевших рук, и она опрометью кинулась прочь.
Больно стукнувшись плечом о дверной косяк и мимолетом толкнув дверь так, что та чуть не слетела с петель, Кошечка пронеслась к выходу, на берегу разрывая ворот блузки. Ее душили рыдания и рвущийся сквозь сжатые зубы крик отчаяния. Сердцу было так больно, как будто кто-то резал его ножом изнутри.
Кошечка лежала на дорожке у клумбы. Петунья склонила нежно благоухающие граммофончики прямо к ее лицу. Яблоня задумчиво роняла лепестки, и они падали и путались в ее растрепанных волосах. Никаких мыслей не было, была только душевная боль, которая затмевала все вокруг, и даже теплый снег цветков казался ей серым пеплом. Слезы высохли, рыдания застряли где-то в горле, и только боль не уходила: в глубине сердца как будто засел острый кусок льда.
