Притягательность мелодрамы была очень велика для того поколения женщин, которому полагалось подражать прославленным советским героиням. Образцовые женщины перевыполняли трудовые нормы, брались за работу, традиционно считавшуюся мужской, и производили для страны рабочую силу [Chatterjee 2002: 158]; мелодрама же задавала альтернативный дискурс. Этот дискурс был привлекателен для деревенских женщин по нескольким причинам: в первую очередь, он определен приватной сферой чувств и личной жизни, которая не признавалась советской культурой. Во-вторых, драматизм этих текстов определен конфликтом личного и общественного, между желаниями молодой женщины и традиционными нравственными нормами. Привлекательность мелодрамы для старших женщин усиливается также и их ностальгией по патриархальному миру. Независимо от степени собственной вовлеченности в подобные драмы, женщины реагируют на этот нарратив, поскольку он подтверждает традиционные ценности и убеждения, в которых они выросли (женская честь, женская ответственность перед старшими и родом, судьба); кроме того, он позволяет им идентифицироваться и с женщинами-жертвами, и со злодейками, бросающими вызов патриархальным ожиданиям. Даже сегодня конфликт между конформностью и сопротивлением по-прежнему актуален, эта драма по-прежнему разыгрывается каждый день, как это очевидно из историй, обсуждаемых в сплетнях. Посредством таких рассказов женщины незаметно определяют правила осуждения (материнскую точку зрения) и идентификации (позиция дочери).
Мелодраматическая модальность дает ключ к эстетическому и нравственному миру деревенских женщин. Как и рассказы женщин о сверхъестественном (глава 8), истории мелодраматического характера конструируют межличностные отношения и семейные связи. Как мы писали выше, мир семьи настолько ценен для деревенских женщин, что именно на нем они основывают свою субъективность (связывается ли он с иным миром – или с социальным миром труда и государства). Личная сфера наших собеседниц представлена миром, который прежде всего определяется отношениями и только после этого – личными действиями и намерениями. Единичные действия были важны для наших собеседниц, о чем свидетельствуют их личные истории, но эти действия основывались на поддержке социальными сетями, обеспечиваемыми семьей и родом. В следующей главе на примере другого песенного дискурса (частушки) мы исследуем, как субъективность может конструироваться одновременно и как самодовлеющая, и как встроенная в сеть отношений.
Если мелодраматизм песен, сплетен и сериалов выражал отношения женщин с обществом и был обращен к конфликту традиции и современности, то частушка позволяла деревенским женщинам быть действующими лицами в тех драмах или комедиях, которые они создавали сами. Эти трех– или четырехстишия собственной импровизации представляют собой речевой жанр, посредством которого можно публично высказать то, что не подлежит оглашению иным образом. Частушечный формат намеренной речевой трансгрессии позволял женщине укрепить социальную позицию или защитить свою честь, обеспечивал право голоса в деревне или за ее пределами, а также служил сплоченности сообщества.
Стивен Франк утверждает, что появление частушки в деревенской культуре конца XIX столетия изменило способ самовыражения молодежи: эти короткие сатирические песни выражали критическое отношение к крепостничеству, крестьянскому труду, государственной или родительской власти; в них могли насмехаться над местным священником или дьяконом либо, наоборот, без осуждения говорить о пьянстве или драках [Frank 1992: 723 – 724]. Если более ранние игровые фольклорные формы – ряженье и народная драма – предполагали публичное сатирическое высказывание посредством пластического драматического действа, то частушка обеспечивала большие возможности для публичного выражения сатиры, критики и протеста посредством речи.
Частушка сохраняла свою роль сатирической критики в советское и постсоветское время. Поскольку частушки легко сочиняются, запоминаются, заимствуются и модифицируются, они могут использоваться для высказывания на любую тему, которую исполнитель хочет вынести на публику. Частушка состоит из нескольких строк, которые пропеваются или проговариваются речитативом одним человеком или небольшой группой, обычно под аккомпанемент балалайки или гармони. Любая индивидуальная точка зрения, высказанная в частушке, автоматически становится общей, поскольку частушки заимствуются другими исполнителями и служат валютой в информационном обмене. Формат частушки требует табуированных тем: мнений, которые обычно не предполагается оглашать публично по соображениям политическим, этикетным или нормативным (например, политическая критика или социальные табу), или взглядов, которые не следует высказывать из-за их несоответствия возрастным или гендерным статусам исполнителей и адресатов частушки.
