Преследование за антигосударственные частушки существовало не только в разгар большого террора, но и после войны. Например, в 1953 году работницу колхоза допрашивали по обвинению в отправке в две московские газеты анонимных писем, в которых содержались частушки про колхозную жизнь, партию и руководителей страны, а также в исполнении этих частушек в ее родной деревне [58/10 Надзорные производства 1999: 29]. Этот пример показывает степень публичности частушечной речи: тексты использовались женщинами для адресного высказывания своего недовольства в отношении тех, кто проводил политику репрессий: это была своего рода ответная реплика в диалоге между властью и «народом» (метафора диалога – см. [Архипова, Неклюдов 2010]).
Государство также пыталось освоить это коммуникативное оружие. Советские чиновники, отвечавшие за идеологическое перевоспитание населения, осознали ценность частушки как живой, понятной и значимой для деревни формы высказывания и использовали ее, например, в двадцатые годы для антирелигиозной пропаганды, нацеленной преимущественно на деревенских женщин, которые продолжали ходить в церковь и верить в сверхъестественное. В период дефицита бюджета исследователи получали средства для изучения фольклора (и частушки в том числе) при условии, что они «внесут изменения и добавления» в популярные издания фольклора, чтобы оказать содействие в антирелигиозной пропаганде [Андреев 1931: 3; Husband 2004]. Среди ученых, которые следовали этой установке, был известный фольклорист Юрий Соколов, говоривший, что советское общество должно избавляться от тюремного и буржуазного фольклора, и одновременно с этим пополнявший свою коллекцию образцами именно этого типа[93]. Помимо фольклористов, свой вклад в создание советской частушки вносили комсомольцы и члены агитбригад, с целью пропаганды проводивших театрализованные представления в районных домах культуры, заводских и (гораздо реже) деревенских клубах. Такие группы, создававшиеся в районных центрах, часто отправлялись в агитпоход по деревням, где собирали и адаптировали местные частушки для новых тем, а также исполняли агитационные частушки собственного сочинения [Бялосинская 1966]. В этих поэтических текстах использовался особый тип сатиры, который критик, хваля сатирические карикатуры Бориса Ефимова для газет «Известия», «Правда» и для главного сатирического журнала СССР «Крокодил», описывает следующими словами: «здоровый юмор… оптимиста» [Гнедин 1935: 6; Norris 2009]. Такой юмор не выходит за пределы «отражения действительности» и не затрагивает вопросов добра и зла, государства и его структур [Остромухова 2009]. Приведем в качестве примера таких текстов частушки, критикующие агронома за посев проса:
Припев:
Подобные «одноразовые» тексты существовали недолго и фольклоризовались, только претерпев существенные изменения, либо вовсе не становились фольклором. Различие между текстом, критикующим конкретного агронома за недостатки в посевной, и настоящим фольклорным текстом очевидно. Спонтанно созданный фольклор использует гиперболу («нас убила пятилетка»), брань («чтоб ты провалился») и черный юмор («вставай, Ленин»). Карнавальная природа частушек проявляется в отношении к смерти и возрождению, переворачивании с ног на голову установленной иерархии [Бахтин 1965]. Напротив, в сконструированных текстах используются гораздо более мягкие выражения, просто констатирующие поведение, которое отличается от желаемого («он не замечает», «невнимательно»), актуальные ценности и иерархии в них не затрагиваются. Как отмечают Архипова и Неклюдов, такого рода искусственно насаждаемые тексты должны полностью соответствовать мировоззрению адресата, чтобы их приняли и передали дальше, но это происходило крайне редко. Тем не менее, как будет показано ниже, они все же оказали свое влияние на частушки, которые рождались в деревенской среде.
