«Безусловно даровитый губернатор, социалист по убеждениям, Яковлев всегда сочувствовал оппозиции и покровительствовал ей. Яковлев — человек тонкий и лукавый. На каторгу он попал за участие в экспроприации, в тюрьме он сочинил кантату с верноподданническим мотивом, в губернаторы попал при Павле Михайлове, а доверием пользовался и у Пепеляева. Правительство всегда относилось к Яковлеву с сомнением, но дорожило им… как представителем левых течений, сближение с которыми всегда являлось предметом вожделений омской власти… Я убеждён, хотя и не могу этого доказать иначе, как косвенными уликами, что Яковлев принимал участие в подготовке переворота. Но он не мог сочувствовать передаче власти большевикам, которые никогда не простили бы ему службы Омскому правительству… Ход событий привёл к мосту, переброшенному от Омского правительства прямо к большевикам. Поэтому Яковлев 28 декабря счёл за благо уйти» [II, с. 485–486].
Двойственность Яковлева (он первый предупредил Пепеляева о заговоре) может быть до некоторой степени понята только в том случае, если предположить, что Яковлев, сочувствующий эсерам, считал их тактику безнадёжной и хотел действительно избежать кровопролития[433]. И всё-таки многое остаётся неясным и странным. Для проф. Легра Яковлев — вождь иркутского восстания.
Действующим лицом на иркутской арене оставался кап. Решетин, вошедший ещё раньше, до восстания, в соглашение с подпольной организацией коммунистов. 28-го утром со своими большевицкими частями (это и была «национальная сибирская революционная армия») Решетин повёл из Глазкова наступление на город, но был отброшен. Враги стали на берегах, и так как силы были почти равны, то «борьба затянулась так же, как и в 1917 г., на 9 тяжёлых дней»… ««В это время господа иностранные высокие комиссары, — заключает автор иркутской летописи, — сидя в своих вагонах на станции, которую они предусмотрительно объявили нейтральной, наблюдали борьбу, ожидая развязки». 29-го бой продолжается. 30-го сычевские егеря переходят на сторону Решетина, но на следующий день возвращаются назад[434]. Судьба части их была печальна — они были перебиты во время перебежки; раненых… никто не хотел убирать. И они замерзали, обращались в комья, которые топорами вырубались по окончании боёв… 31-го начался бой с подошедшими семёновцами[435]. Бой повёл Калашников во главе двух батальонов 53-го полка и пулемётной команды подошедшего партизанского отряда. Успех колебался. В это время железнодорожники остановили броневой поезд Семёнова, пустив ему навстречу паровоз. Удачной атакой Калашников захватил 70 чел. пленных. «Иркутское восстание было спасено этой минутой», — говорит обозреватель. Во время боя на правом берегу Ангары сотни иркутян, собравшись у здания университета, с разными чувствами следили за исходом.
— Семёновцы разбиты, семёновцы побежали, — пошла молва по городу. — Исчезли последние надежды на спасение Совета министров, исчезла последняя угроза революционному Иркутску.
— Но что же японцы?
— Ничем не могли помочь…
— Почему же? Союзники опять помешали?
— Нет. Смешно сказать, но их четыре эшелона, следовавших в Иркутск, напугавших чехов и русских, оказались почти с пустыми вагонами.
