«Перед этим мы окольным путем узнали, что собирался Совет министров, где высказывалось мнение прямо отказаться от нашей помощи… Постановили, что адм. Колчак в качестве Верховного правителя, естественно, является верховным вождем русских сил, что я являюсь таковым для сил союзников, что адмирал может меня уполномочить заменить его на фронте и быть его помощником»… [с. 228][248].
Ген. Нокс в своей критике дневника Жанена отмечает наивность идеи поручить иностранцу общее командование в Сибири:
«Первоначально была мысль поручить ген. Жанену командование всеми войсками – русскими и союзными – в Сибири. Между тем даже вначале, что вполне естественно, не было ни малейших шансов, что русские, увлеченные войной за освобождение земли своей, согласятся возглавить иностранцем свою армию. Тот факт, что они совершенно отказались участвовать в этих планах, задел самолюбие генерала»… [ «M. Sl.», 1925, IV, р. 20].
Жанен возражает, что он никогда и не желал подобного командования и что при последовавшем объезде фронта убедился в опасности для престижа Франции непосредственного командования гнилым организмом [Там же. С. 21][249]. Однако раздраженность чувствуется в каждом слове записи Жанена, и, вероятно, она объясняется не только экспансивными манерами Колчака, которые шокировали «эффектного французского генерала» [
Немногие имеют мужество, отбрасывая самолюбие, признаваться в своем бессилии, и, к сожалению, французский автор сибирского «дневника» все время становится в ненужную позу. В Сибири он склонен был признавать свое полное бессилие в отношении чехов (беседа с ген. Иностранцевым). В мемуарах он подчеркивает, что чехи всегда выполняли его приказания – единственный случай неподчинения приказу было нежелание 6‑го чешского полка эвакуироваться из Омска до выезда оттуда самого Жанена [ «M. Sl.», 1925, IV, p. 23][252]. Только наивное впечатление производит его исторический экскурс о Барклае де Толли, роли которого в Отечественной войне он косвенно уподобляет свою роль в Сибири [III, c. 342]. Русские искони отличались, в силу своей ксенофобии, неблагодарностью к иностранцам [Там же. С. 349].
Но за что требует к себе благодарности ген. Жанен? За его донесения, дискредитировавшие Верховного правителя? [
«Хотя мое поведение и согласовалось с полученными инструкциями, – пишет Жанен, – я раскаиваюсь, что косвенно поддерживал Правительство, ошибки и преступления которого видел, падение которого предвидел; раскаиваюсь и в том, что устранил мысль о его ликвидации, которая была бы нетрудна. Драгомиров прав: “Солдат должен уметь ослушиваться”»… [24, XII, c. 239].
Дюбарбье пытается все первые успехи приписать Жанену. Но мемуарист безнадежно путает: инициативе Жанена приписывается им реорганизация армии и взятие Уфы [с. 88] – в то время как Жанен сам говорит, что чехи покинули фронт по его предписанию[253]. Мы знаем, что и здесь нужна поправка: Жанену и Штефанеку пришлось только санкционировать свершившийся факт.
Веселый, жизнерадостный и обходительный французский генерал (вероятно, искренний «друг России»), не обладавший большой волей, – такова характеристика одного заслуженного русского генерала, имевшего в Сибири непосредственные отношения с французским командованием, – по-видимому, не очень склонен был входить в medioeres[254]. Не очень он разбирался и в сибирской обстановке, о которой судит подчас с излишней категоричностью. Нельзя же серьезно обвинять Колчака в том, что он отверг, будучи в состоянии невменяемости, предложение кооператоров 12 декабря дать 40 тыс. добровольцев и 300 млн руб.: Колчак-де их выгнал [III, c. 355]. Такого фантастического предложения, конечно, вообще не было, да и не могло быть. Очевидно, до Жанена дошли слухи о том обращении Сазонова, в котором он призывал сибиряков идти в добровольцы [ «Св. Кр.», № 368].
С Жаненом мы встретимся еще в самый трагический момент в жизни Колчака, и здесь трудно будет отметить какие-нибудь положительные черты деятельности миссии ген. Жанена.
