На съезде была произнесена речь о «великой, сильной России, которая поддержит всеславянскую федерацию, начало которой положило объединение Югославии» [ «Отеч. Вед.», № 35]. Но значительны были не эти слова. Значительна была декларация и протест против недопущения на мирную конференцию представителей России, «нашей старшей сестры и исконной защитницы славянства». «Великая, ничем не заслуженная обида, – гласила декларация, – нанесена России и в ее лице всему славянству». Декларация говорила о «подвижнической борьбе лучшей части русского народа» [ «Н. Заря», № 39].
Предложили свои услуги и карпатороссы. В сентябре их отправили на фронт, и здесь они были захвачены в плен[266].
Все войска, находившиеся под командой ген. Жанена, никакого реального боевого значения в деле борьбы с большевиками в период «диктатуры» адмирала Колчака не имели. «Когда русские офицеры, – пишет в своих воспоминаниях Уорд, – прочли в январских английских газетах о том, как чехи, итальянцы, французы и союзные войска нанесли поражение большевикам при взятии Перми, это вызвало на их лице только саркастическую улыбку. Ни один ни чешский, ни итальянский, ни французский, ни вообще какой-нибудь союзный солдат не дал ни одного выстрела[267] после того, как адм. Колчак принял на себя высшее командование. Необходимо отметить только одно исключение. Броневые поезда с корабля «Суффольк» под командой кап. В. Муррея «продолжали сражаться на Уфимском фронте до января 1919 г.» [с. 130]. Между тем, когда вы читаете иностранных мемуаристов, в большинстве случаев они поражают вас своей претенциозностью. И легко себе представить, что эта претенциозность в жизни должна была раздражающим образом действовать на непосредственных ее наблюдателей. Подчас мемуары становятся каким-то обвинительным актом некультурной и развращенной страны. К большей культуре предъявляются и большие требования. Между тем нетрудно было бы составить контробвинение – чего стоит, напр., одно закрытие владивостокского «Голоса Приамурья» за статью «Янки», которая не понравилась демократическим американцам, и арест редактора начальником международной милиции [ «Сиб. Речь», № 203; телеграмма Сукина Сазонову у Субботовского. С. 125].
И росла не ксенофобия, о которой говорят Жанен, Рукероль и другие мемуаристы, а обостренное национальное чувство и действительное разочарование в помощи союзников. Общественные круги в Сибири остро ощущали заинтересованность союзников в «интервенции» [
За обострение национального чувства в период трагедии, которую переживала Россия, судить нельзя[268]. Насколько было обострено это чувство в первые уже месяцы «интервенции», видно из рассказа Болдырева о том шумном успехе, который вызвала его речь на банкете в Челябинске 5 октября, когда он высказал то, что «хотелось сказать многим» в ответ на «заносчивость» в речах союзных представителей.
«Я сказал им… – говорит Болдырев, – пока все гости и хозяева, восхищенные парадом, шли сюда, я, по старой командирской привычке, поехал посмотреть солдата в его будничной, казарменной обстановке. И мне стало стыдно и больно за русского солдата: он дома бос, оборван, живет в убогой обстановке, стеснен… Больно особенно потому, что, несмотря на все, в лице солдата я увидел то же выражение готовности к жертве, с которым он шел в Восточную Пруссию спасать от смертельного нажима Францию, с которым взбирался на обледенелые Карпаты, чтобы братски выручить Италию; увидел то же выражение, с которым он, почти безоружный, лез на проволоку, чтобы обеспечить временную передышку дерущимся на западе союзникам. Русский солдат стоит иного внимания, чем то, которое звучало в речах говоривших здесь ораторов. Не милости просит он, а требует того широкого, безоговорочного содействия, на которое дают ему право пролитая им кровь и все затраченные им для общесоюзного дела усилия»… [с. 65].
Болезненное чувство всегда отзывчиво на слова. В том же Челябинске бурную овацию делают Пишону, вспомнившему роль России в начале мировой войны [
