Нельзя все-таки чрезмерно опошлять русский народ. Борьба на фронте в большинстве случаев шла не за страх, а за совесть, В этом отношении характерны солдатские письма. «Иногда слышим, – пишет «стрелок» из Челябинска в июле, – что война идет за власть, за погоны офицеров, за деньги буржуазии… За погоны и за деньги голову подставлять едва ли кто согласится». «Подумайте сами, за что… воюют рабочие златоустинские, ижевские, рабочие пермские»… Фронт заражает своим настроением. На нем исчезает мрачное настроение, которое проскальзывает в письмах солдат, пришедших из тыла. Тот «душок», который отмечал нам пепеляевский офицер в «Пришимье» (Курган) у сибиряков, на собственном опыте не познавших большевиков, исчезает после бесед с крестьянами фронтовых деревень. Поэтому так крепки зауральцы. Они отстаивают свой край. «Освобождение страны», – справедливо замечает ген. Сахаров [с. 74], – для них прежде всего освобождение собственных очагов, своих близких, своей земли». Лозунг, понятный для масс. Поэтому так легко обрастает пепеляевская армия добровольческими партизанскими крестьянскими отрядами – кап. Кириллов насчитывает их под Пермью до 40 тыс. человек [ «Вольн. Сиб.». IV, c. 64]. При добровольческой мобилизации в Красноуфимском и Златоустинском уездах в июне чуть ли не все мужчины, способные носить оружие, идут в ополчение [ «Отеч. Вед.», № 137]. Здесь жертвенность неразрывно связана с эгоизмом[274].
Начальник большевистской «железной дивизии» Гай должен признать, что «почти все мужское население» в районе Уральска и Оренбурга (казаки и инородцы) мобилизовалось или уходило при приближении красных [Первый удар по Колчаку. С. 26].
«Басня» контрразведки о роли «керенок» должна быть отвергнута. К таким объяснениям и не прибегают более серьезные советские военные историки, к числу которых, несомненно, относится Какурин. Он видит главную причину поворота военного счастья не в людях, а в том общем плане военных действий, который был принят: «Мы считаем, что на всех операциях колчаковских армий роковым образом тяготела ошибка их первоначального развертывания, когда второстепенное пермское операционное направление было посчитано за главное» [II, c. 238]. «Поперли на Пермь и погубили всю операцию», – записывает еще в Харбине 15 февраля Будберг [XIII, c. 286].
Кто повинен в такой стратегической «ошибке»? Милюков, без критики отнесшийся к воспоминаниям Гайды, легко и безоговорочно нашел единственного виновника – это Ставка Колчака и начальник штаба Лебедев. По воспоминаниям Гайды, Милюков рассказывает о совещании в Челябинске в январе 1919 г. «командиров армий с генералами Ставки в присутствии Колчака с его начальником штаба ген. Лебедевым для обсуждения общего плана военных операций»[275] [с. 128–129]. «План Ставки» заключался в наступлении на севере по линии Пермь – Вятка – Вологда[276].
«Я был, – говорит Гайда, – решительно против этого, указывая на то, что поход к Вологде растянет нас по длинной северной линии и подвергнет опасности наш тыл, так как большевики, сконцентрировав свои силы в любом месте, смогут отрезать всю мою армию от пути на Урал и Сибирь. Я пытался, вместе с ген. Дутовым, провести план наступления левым крылом фронта, т. е. Южной армией, чтобы соединиться с армией Деникина, который тогда был от нас в небольшом расстоянии, около 90 километров (?)[277]. Таким образом было бы достигнуто объединение фронтов. Ген. Лебедев горячо выступал против моего предложения. Он говорил, что если мы соединимся с ген. Деникиным, то возникнут споры о первенстве, которые поведут к гибельным последствиям. (Тогда ген. Деникин еще не заявил о своем подчинении Колчаку.) Поэтому мы должны идти на Москву. Того же мнения были и все другие, кроме меня и Дутова. Адм. Колчак вмешался только в конце спора: кто первым придет на Москву, тот будет господином положения. Это были его подлинные слова. Меня поразили эти рассуждения – а еще более то, что Колчак мог пойти на честолюбивые планы своего начальника… штаба. Это было новое проявление его слабости. Я начал бояться вредного влияния ген. Лебедева. Но все же должен был подчиниться решению большинства и приложить все силы, чтобы приготовить свою армию к его выполнению».
«Сообщение Гайды подтверждается свидетельством Будберга», – добавляет Милюков. Обратимся к подлиннику, который Милюков цитирует неточно.
11 мая Будберг записывает:
«Касаткин дал мне доклад Ставки, составленный согласно решению совещания высших чинов Ставки, на котором все высказались за преимущество северного направления. Оказалось, что в Ставке (как говорят, со слов Лебедева) не верят в силу и устойчивость армии Деникина и считают ее ненадежной; я лично никогда не поверю, чтобы южные формирования были хуже наших сибирских.
