Наличность еще «демократического союза» страшно ослабляла принципиальную позицию левой социалистической части блока. Не имея возможности что-нибудь сделать, демократический союз подрывал почву у демократов, входивших в блок, и вносил лишь новые осложнения и трения в общественную среду. Такая межумочная позиция, делавшая союз в Сибири того времени мертворожденным[440], представляется просто каким-то политиканством. Кроль рассказывает, что он пытался привлечь к союзу прибывших с Юга членов партии Волкова и Червен-Водали. Выработанная союзом платформа была для них приемлема, но «в одном пункте мы серьезно столкнулись: на вопросе об отношении к адм. Колчаку… Волков и Червен считали необходимым, чтобы союз выдвинул положение о власти Колчака как о власти, которую союз считает необходимым поддерживать. На это мы не шли и на этом мы разошлись» [с. 193][441].
Мы привыкли уже к ударам, которые русская общественность наносила освободительному движению. Блок, в конце концов, распался. Первым ушло «Единство» [ «Сиб. Речь», № 106]. И Сазонов в октябре должен уже с сожалением констатировать, что организованной общественности, в сущности, нет и что блок был скорее ее фальсификацией [ «Св. Кр.», № 347].
Часть сибирской интеллигенции из европейских беженцев, входившая в так называемый «совет объединения несоциалистических общественных деятелей земской и городской России», с самого начала не пошла в «блок», так как в него, по объяснениям М.Л. Киндякова, входили кооператоры. Это объединение, не сливавшееся с организацией демократического национального союза, который создавал Белевский, пыталось проводить свою собственную линию и оказывать влияние на направление политики Верховного правителя. В докладной записке, поданной 14 декабря[442], «совет объединения» решительно высказался против «компромиссов и соглашений». «Необходимо, – говорила записка, – решительно и смело поднять национальное знамя и очистить исполнительный аппарат от несоответствующих этому требованию элементов. В области законодательной в спешном порядке должно быть отменено все то, что торопливо создавалось в угоду требованиям социалистических партий». Эти земцы требовали «решительную, не связанную никакими компромиссами охрану собственности от всяких посягательств». Эта группа очень заблуждалась, полагая, что она безоговорочно поддерживает верховное Правительство. В действительности она скорее разрушала ту политику сцепления русской общественности для осуществления национальных задач, которую пытался осуществлять Колчак.
Несколько особый мир представляла собой казачья общественность, в значительной степени объединенная усилиями Иванова-Ринова. Представители «девяти казачьих войск»[443] – от Урала до Амура – требовали к себе особого внимания и как будто претендовали на значительное влияние в направлении верховной власти[444]. Давление этой части сибирской общественности сильно сказалось в момент августо-сентябрьской конференции, совпавшей с днями, когда вся омская общественность так или иначе реагировала на проектируемое изменение правительственного курса и состава министерств. Казалось, что казачество действительно представляет собою организационную силу и что на него надо сделать последнюю ставку. «Бурная стремительность» Ринова с проектом всеобщей мобилизации сибирских казаков и рейда в тыл входивших в Сибирь советских войск увлекла многих. Но чрезвычайно преувеличивает Будберг, когда говорит о монополии казачьего блока, делающей Верховного правителя «пленником» омских комбинаций [XIV, c. 319]. «Сейчас Ив. – Ринов сделался первым лицом в Омске. Адмирал забыл все старое, обворожен рисуемыми ему блестящими перспективами… Желание Ринова теперь закон» [запись Будберга 28 июля][445].
Во всяком случае, никакой политической «монополии» не было и в эти месяцы. Колчак пошел не по пути, который, можно думать, намечался на упомянутой конференции. В нашем распоряжении еще так мало материалов в некоторых областях, что приходится идти буквально ощупью и быть чрезвычайно осторожным в заключениях. Закулисные разговоры, может быть, мечтания отдельных честолюбивых деятелей опасно выдать за господствующие общественные настроения, а тем более решения.
