Юная аристократка Е.Н. Сайн-Витгенштейн описывала в своем дневнике в январе 1918 года, анализируя свою собственную политическую эволюцию, свое личное отношение к царю: «Моя любовь к Государю сейчас уже только упрямство, а не то светлое чувство, которым я прежде гордилась. А я тогда не переставала любить Государя “quand même”, но зато с облегчением сваливала все беды на Александру Федоровну». Обличение императрицы, переложение всей ответственности на нее позволяло автору дневника оставаться искренней монархисткой, сохраняло возможность любить царя. Однако новая информация и новые слухи, распространявшиеся уже после Февраля, заставили Е.Н. Сайн-Витгенштейн пересмотреть отношение и к царю: «Несмотря на прежние монархические взгляды, я не могла желать возвращения на престол Николая II: слишком тяжело быть монархисткой во время царствования недостойного монарха». Следующей же стадией для нее было отрицание монархизма: «Перестав быть монархисткой, я стала только патриоткой»549. Временным заместителем культа императора стал культ революционного вождя: некоторое время Е.Н. Сайн-Витгенштейн была убежденной поклонницей А.Ф. Керенского. Нельзя доказать, что подобная политическая эволюция была распространенной и типичной, но вряд ли она была исключительной. Немало монархистов считали императора «недостойным монархом», а после революции обращались к фигуре вождя-спасителя.
Массовая обличительная литература 1917 года сыграла немалую роль в табуировании самого языка монархии и ее символов. Но самые фантастические и грубые слухи предреволюционной эпохи не всегда можно назвать антимонархическими. Дела по оскорблению императора свидетельствуют не о десакрализации монархии, а о десакрализации образа данного самодержца, Николая II. Такой царь не мог стать символом общенационального объединения, его не поддерживали даже некоторые сторонники самодержавия.
Императрица полагала, что царь умеет внушать своим подданным любовь, но должен внушать им также чувство страха. Но различные источники свидетельствуют о том, что отношение к императору все более окрашивало чувство презрения. Обострение политической, социальной и экономической ситуации вновь и вновь актуализировало образ «слабого царя», который встречается в различных источниках. Недовольство таким «недостойным» монархом объединяло людей разных политических взглядов и разного уровня образования.
Некоторые, подобно свирепому крестьянину Яковлеву, желали царю смерти. Другие, переживая за национальное «хозяйство», разоряемое бестолковым правителем, полагали, что его нужно передать в другие руки. Как сказал в июле 1915 года крестьянин Таврической губернии: «Нужно переменить Хозяина России, вот уже другую войну проигрывает, такая военная держава, а править ею некому»550.
Выше упоминалось уже, что императору адресовались самые разнообразные обвинения и ругательства. Наряду с наиболее распространенным словом «дурак» и часто встречающимися («кровопивец», «пробочник», «винополец») употребляются и совершенно неожиданные – «посадский», «забастовщик».
Но и на этом фоне выделяется совершенно особый случай оскорбления царя, который совершил в марте 1916 года 49-летний казак Черниговской губернии Т.И. Столенец. В своем селе он вел разговор о войне, и в ходе беседы он заявил односельчанину: «У тебя семь сыновей и ни один на войну не взят, а у меня один сын, и того взял Мазепа». Собеседник поинтересовался, кого тот подразумевает, кто же является ныне Мазепой? Столенец раздраженно ответил: «Да кто же? Царь». После этого последовала площадная брань по адресу государя императора, что не оставляло уже никаких сомнений относительно того, кто был властным адресатом оскорбления551.
Возможно, говоря о Мазепе, казак Столенец и не вспоминал знаменитого гетмана. Весьма вероятно, однако, перед нами случай, фиксирующий определенные особенности тогдашнего украинского исторического сознания. Возможно, впрочем, что подобное обвинение адресовано императору не случайно: он сравнивается с человеком, который, согласно официальной российской монархической политической традиции, был великим предателем, само имя которого в определенный исторический период стало символом коварной измены.
Изменником и предателем царя называли нередко, хотя, как уже отмечалось, доминировали другие обвинения: «слабый царь», «царь-дурак», «царь-баба» и др.
Порой же император описывается не как пассивная и безвольная жертва, слепое орудие в руках коварного врага, а как активный, изобретательный и корыстный злодей, как главный изменник и предатель.
Эта тема находила выражение и в различных оппозиционных пропагандистских текстах довоенного времени. Император предстает как правитель, изменяющий своему народу. Подобный образ «царя-предателя» нашел отражение и в народной поэзии революционной поры:
