З.Н. Гиппиус записала в своем «дневнике»: «Сам же Гриша правит, пьет и фрейлин …т. И Федоровну, по привычке» (запись за 24 ноября 1915 года, при публикации эта фраза была опущена)811. О распутстве царицы говорили и в традиционно лояльных слоях общества. Видный чиновник Министерства иностранных дел А.Н. Мандельштам в беседе со своими коллегами утверждал, что располагает «достоверными» сведениями, подтверждающими связь императрицы со «старцем», особых возражений и даже сомнений со стороны его высокопоставленных и хорошо информированных сослуживцев не последовало. Историк С.П. Мельгунов еще накануне революции безуспешно пытался опубликовать распространявшиеся в обществе в списках фрагменты рукописи скандальной книги С. Труфанова (бывшего иеромонаха Иллиодора) «Святой черт», ему, естественно, пришлось иметь дело с цензурой. Во время одной беседы высокопоставленные чиновники этого ведомства в мундирах, с орденами, завершив официальные расспросы, в неформальной обстановке стали живо интересоваться у Мельгунова содержанием книги, «особенно интересовал господ цензоров вопрос об отношениях царицы с Распутиным»812. Очевидно, чиновники не считали невероятными те слухи, распространению которых они сами по своей должности пытались препятствовать.
Во время революции А.А. Блок после беседы со следователем Чрезвычайной следственной комиссии записал в своем дневнике: «Ни с императрицей, ни с Вырубовой он (Распутин) не жил». Можно предположить, что до получения авторитетных разъяснений информированного юриста автор не воспринимал слухи о связи царицы и «старца» как явно абсурдные813.
Еще до Февраля слухи о связях Распутина и царицы, о закулисном влиянии Распутина на царицу и, через нее, на весь государственный аппарат вызвали появление мало приличных карикатур и стихотворений, машинописные и рукописные списки которых ходили по рукам, распространялись среди «своих», а иногда и продавались. Так, появилось стихотворение «Горе-кабинет (Горемычная Россия испрохвостилась и распутной стала)» (в названии обыгрываются имена Распутина и министров – Горемыкина и Хвостова):
Злободневные и злые стихи тут же переписывались посетителями великосветских салонов (злое описание картины триумфа модного автора политических эпиграмм в аристократическом обществе Петрограда дал после Февраля в своей газете В.М. Пуришкевич)815. Очевидно, Пуришкевич, сам писавший политические стихи на злобу дня, не без ревности относился к писательским успехам поэта В.П. Мятлева, скорее всего, именно ему и посвящена эта статья. О Мятлеве Пуришкевич писал и в своем дневнике (запись от 7 декабря 1916 года): «Резко и зло бичует сатира Мятлева все то, что считает достойным своего внимания, выставляя порою в крайне смешном виде и не щадя самого Императора. Последнее обстоятельство всегда меня донельзя раздражало, ибо, по моему крайнему разумению, Царь не может фигурировать в сатирических произведениях, как бы талантливы они ни были, ибо это затрагивает престиж того, кто в глазах народа должен стоять на высоком пьедестале и чье имя не может трепаться в балагане. Так думал я раньше, так думаю и сейчас»816.
О востребованности творчества этого популярного светского поэта вспоминал впоследствии и архиепископ Иоанн (Шаховской): «По салонам ходили юмористические легкие стихи Мятлева, их переписывали, это был великосветский “самиздат” тех дней. Помню, в одном стихотворении Мятлев обыгрывал газетное сообщение, исполняющее предписание не называть Распутина по имени. Оно было построено на варьировании слова “лицо”. “Лицо приехало к лицу” и т.д.»817.
Среди простонародья же известное распространение получили различные варианты «Акафиста новоявленному угоднику Григорию, конокраду Новому», машинописные копии которого также тайком распространялись и даже продавались с рук. На экземпляре, хранящемся в Российской национальной библиотеке, имеется надпись: «Куплена за 1 руб. 1916»818.
Спрос на тексты и изображения, «подтверждавшие» справедливость распространявшихся слухов, создавал своеобразную рыночную конъюнктуру «самиздата», которая настойчиво требовала все новых сенсаций, новых разоблачительных текстов и еще более откровенных изображений. В интеллигентных кругах зачитывались машинописными вариантами сенсационной антираспутинской книги С. Труфанова «Святой черт», не разрешенной к печати, несмотря на усилия Мельгунова. Упоминания об этом произведении можно было встретить и в легальной печати, а наиболее «пикантные» страницы этого сочинения читались в списках. В Москве, например, они появились не позже февраля 1916 года819.
Убийство же Распутина вызвало появление списков новых стихов, подчас довольно озорных:
