Наша фракция тоже была в известном смысле „обезглавлена“. Авксентьев находился по-прежнему в Петропавловской крепости. Отсутствовал и Керенский, на котором по преимуществу сосредоточилась большевистская клевета и ярость. Его искали везде и повсюду, ночью и днём. Он находился в Петрограде, и немало усилий потребовалось, чтобы убедить его отказаться от безумной мысли явиться в Таврический дворец для заявления, что он слагает власть пред законно избранным и полномочным собранием. До безрассудства отважный Гоц всё же явился на заседание, несмотря на приказ об аресте за участие в юнкерском восстании. Охраняемый близкими друзьями, он был стеснён даже в передвижении и не мог быть активным. Таково же было положение Руднева, возглавлявшего сломленное сопротивление Москвы большевистскому захвату власти. И В. М. Чернов, намеченный в председатели собрания, тем самым тоже выбывал из числа возможных руководителей фракцией. Не было ни одного лица, которому можно было бы доверить руководство. И фракция доверила свою политическую судьбу и честь пятёрке: В. В. Рудневу, М. Я. Гендельману, Е. М. Тимофееву, И. Н. Коварскому и А. Б. Ельяшевичу. <…>
Кандидатуре Чернова в председатели была противопоставлена кандидатура Спиридоновой. При баллотировке Чернов получил 244 белых шара против 151 „черняка“. По объявлении результатов Чернов занял монументальное кресло председателя на эстраде, возвышавшееся над ораторской трибуной. Между ним и залом образовалось большое расстояние. И приветственная, основоположная речь председателя не только не преодолела образовавшегося „мёртвого пространства“ — она даже увеличила расстояние, отделявшее его от собрания. В наиболее „ударных“ местах речи Чернова по правому сектору пробегал явный холодок. Речь вызвала неудовлетворённость у руководителей фракции и простодушное непонимание этой неудовлетворённости со стороны самого оратора. <…>
Долгие и томительные часы прошли, прежде чем собрание освободилось от тормозивших его работу враждебных фракций. Давно уже зажглось электричество. Напряжённая атмосфера военного лагеря нарастала и точно искала для себя выхода. Со своего кресла секретаря на трибуне я видел, как вооружённые люди после ухода большевиков всё чаще стали вскидывать винтовки и брать „на мушку“ находящихся на трибуне или сидящих в зале. Отсвечивавшая лысина О. С. Минора представляла собой привлекательную мишень для коротавших время солдат и матросов. Ружья и револьверы грозили ежеминутно „сами“ разрядиться, ручные бомбы и гранаты „сами“ взорваться. <…>
Спустившись с помоста, я пошёл взглянуть, что делается на хорах. В полукруглом зале по углам сложены гранаты и патронные сумки, составлены ружья. Не зал, а становище. Учредительное собрание не окружено врагами, оно во вражеском лагере, в самом логовище зверя. Отдельные группы продолжают „митинговать“, спорить. Кое-кто из депутатов пытается убедить солдат в правоте собрания и преступности большевиков. Проносится:
— И Ленину пуля, если обманет!
Комната, отведённая для нашей фракции, уже захвачена матросами. Из комендатуры услужливо сообщают, что она не гарантирует неприкосновенности депутатов, — их могут расстрелять и в самом заседании. Тоска и скорбь отягчаются от сознания полного бессилия. Жертвенная готовность не находит для себя выхода. Что делают, пусть бы делали скорей!
В зале заседания матросы и красноармейцы уже окончательно перестали стесняться. Прыгают через барьеры лож, щёлкают на ходу затворами винтовок, вихрем проносятся на хоры. Из фракции большевиков покинули Таврический дворец лишь более видные. Менее известные лишь переместились с делегатских кресел на хоры и в проходы зала и оттуда наблюдают и подают реплики. Публика на хорах в тревоге, почти в панике. Депутаты на местах неподвижны, трагически безмолвны. Мы изолированы от мира, как изолирован Таврический дворец от Петрограда и Петроград от России. Кругом шумят, а мы точно в пустыне, отданы на волю торжествующего врага, чтобы за народ и за Россию испить горькую чашу.
Передают, что к Таврическому дворцу высланы кареты и автомобили для увоза арестуемых. В этом было даже нечто успокоительное — всё-таки некоторая определённость. Кое-кто начинает спешно уничтожать компрометирующие документы. Кое-что передаём нашим близким — в публике и в ложе журналистов. Среди документов передали и „Отчёт Всероссийскому Учредительному собранию членов Временного правительства“, находившихся на свободе. Тюремные кареты, однако, не приезжают. Новый слух — будет выключено электричество. Через несколько минут А. Н. Слётова добыла уже десятки свечей.
