Сын московского купца Сергей Мамонтов был именно таким идеалистом. Он оставил одну из лучших, на мой взгляд, мемуарных книг, описывавших гражданскую с „белой“ стороны, — „Походы и кони“. Мамонтов воевал на Украине, как раз в тех местах, где жили мои предки по отцовской линии, — Гадяч, Зеньков, Полтава. И там, где и сегодня идут бои, — в Донецком каменноугольном бассейне. Славянск, Изюм, Юзовка (нынешний Донецк) значатся в его прямодушном рассказе, как и в нынешних сводках.
Свою армию поручик Мамонтов всеми силами старается обелить: „Красные, упоённые безнаказанностью, доходили до бестиальности, теряли человеческий образ. Мы тоже не были ангелами и часто бывали жестоки. Во всех армиях всегда находятся извращённые типы, были такие и у нас. Но большинство было порядочными людьми. Культурный уровень нашей армии был несравненно выше культурного уровня Красной армии. У нас был дух дружбы. Не только среди офицеров, но между офицерами и солдатами. Дисциплина была добровольная. Никаких сысков и доносов у нас не было. Часть превращалась в семью. Полагаю, что и в других частях было то же самое. В этом была громадная разница между нами и красными. Там господствовал сыск, доносы, и чуть что — расстрел“.
Но есть одно место в воспоминаниях бравого офицера-артиллериста, которое ставит крест на его рассуждениях о сравнительной чистоте носителей двух борющихся идей: „На войне становишься суеверным. У меня с судьбой установился „договор“. Меня не убьют и не ранят, если я не буду делать подлостей и убивать напрасно. Можно было убивать для защиты и при стрельбе из орудий. Это убийством не считалось. Но НЕ РАССТРЕЛИВАТЬ и не убивать бегущих. Я никогда никого не убил самолично, и верно — я не был ранен, и даже лошадь подо мной никогда ранена не была. Страх, конечно, я испытывал, такова уж человеческая природа. Но когда я вспоминал о „договоре“, то мне казалось, что пули перестают цыкать около меня“.
Но большинство не следовало принципам Мамонтова. Охотники расстреливать пленных всегда находились. Как, например, под Бахмачем, где красные потерпели сокрушительное поражение в 1919 году: „Как репрессия за изуродованные трупы был отдан приказ пленных не брать. И как на грех никогда так много пленных не брали. Пленных приводили со всех сторон. И их расстреливали. Красные и не думали о сопротивлении, а бежали отдельными толпами и после первого залпа сдавались. Их расстреливали. А на смену вели уже другую партию. Я понимаю, что в пылу боя можно расстрелять пленного, хоть это не годится. Но расстреливать сдающихся систематически, почти без боя — это просто отвратительно. Мы все надеялись, что начальник дивизии отменит свой приказ, но так и не дождались отмены. Думается, что расстреляли несколько тысяч. К счастью, артиллерия освобождена от этого гнусного занятия. Но даже смотреть было невыносимо“.
После Гражданской войны двадцатидвухлетний поручик-дроздовец Сергей Мамонтов уехал за границу. Выучился на архитектора в Париже. Долго жил в Центральной Африке — тогда французской колонии. Что-то там строил. Умер в Каннах в 1987 году, почти девяностолетним. Видать, судьба действительно благоволила этому „гуманисту“ Гражданской войны, принципиально отказавшемуся расстреливать пленных.
Воспоминания прапорщика Романа Гуля, написанные по горячим следам войны, использовали сразу два писателя — Алексей Толстой для „Хождения по мукам“ и Михаил Булгаков в „Белой гвардии“. Гуль успел поучаствовать и в Ледяном походе вместе с корниловцами, и в киевской эпопее гетмана Скоропадского. Как и Мамонтов, он столкнулся с той же психологической проблемой — вроде и ненавижу большевиков, но убивать людей, говорящих на том же языке, что и ты, не могу. Душа не принимает.
„Желающие на расправу!“ — кричит с седла Неженцев. „Что такое? — думаю я, — неужели расстрел? Вот этих крестьян? Быть не может“. Нет, так и есть, сейчас будет расстрел этих остановившихся на лугу людей с опущенными руками и головами. Я глянул на офицеров: может быть, откажутся, не пойдут? Я молчаливо решаю за себя: не пойду, даже если Неженцев прикажет, пусть расстреливают тогда и меня; я чувствую накипающее во мне озлобление против этого подполковника в жёлтом кавалерийском седле. Из наших рядов выходят офицеры, идут к стоящим у ветрянки пленным; одни смущённо улыбаются, другие идут быстро, с ожесточёнными лицами, побледневшие, по ходу закладывают обоймы, щёлкают затворами и близятся к кучке незнакомых им русских людей… У мельницы наступает тишина; только три человека ещё добивают кого-то штыками. „Вот это и есть гражданская война, — думаю я, глядя на свалившихся на траву окровавленной кучей расстрелянных… и я чувствую, что в такой войне я участвовать не могу“.
