– Серёга, ты? Здоров, чертяка… Да я… Узнал? Ага! Голос у вас, товарищ лейтенант, какой-то почти майорский… А, занятия проводишь. Понимаю. Извини, я коротко. Кстати, со мной Виталька Ершов… Да… Привет тебе передаёт… Слушай, старина, такой вопрос, у вас в дивизионе оркестр есть? Ага, есть! А как фамилия дирижёра? Правильно, лейтенант Фомичёв. Молодец, товарищ лейтенант. Выражаю благодарность за хорошую наблюдательность… И тебе тем же концом! Что?.. Да понимаешь, тут такое дело… Дирижёра беспокоить я думаю не нужно, а вот его музыкантам… – Лейтенант прикрыл трубку, шёпотом спросил у старшего мальчишки, у рыжего. – Как говорите фамилии ваших, этих, от которых в животе дрожит и в душе резонанс?
– Дядь Гена Мальцев и дядь Саша Кобзев, – так же почему-то шёпотом, за Никиту ответил Генка.
– Ага! Серёга, не в службу, а в дружбу, нужно музыкантам Мальцеву и Кобзеву тихонько передать, чтоб командир их не слышал, просто не знаем, надо ли его беспокоить, что мы… – Лейтенант на секунду умолк, коротко глянул на мальчишек, потом уверенно сказал. – Короче, так, Серёга, скажи, чтобы они нас ждали, мы им сюрприз привезём, и, кстати, с тобой заодно повидаемся. Как ты, не против?.. Да, конечно, с Виталькой и приедем, а как же! Сто лет не виделись. Целый год прошёл! Ага, спасибо, товарищ лейтенант, за приглашение! Считай напросились. Сообщи-ка быстренько «врагу» свои точные координаты… Так… ага, а потом… дальше… И всё? Всего-то?! Понял, товарищ командир. Едем… Нет-нет, не переживай, Серёга, мы быстро – мы на своей машине… Как это, как это? Молча, Серёжа, молча!
Когда военного музыканта обижают не как музыканта, а как мужчину, как человека… Как прапорщика Мальцева, например, ни с того, ни с сего причислили к стаду недоделанных или переделанных (кому что ближе), это в сто раз обиднее, в тысячу, нет, в сто тысяч…
Это поймёт любой человек, окажись на его месте, пусть даже не музыкант, пусть только мужчина. Оправданное желание тут же в щепки переломать всё на своём пути, разнести, от кабинета командира полка, до оркестрового класса, включая, может быть, и военную технику, какая б на пути попалась, перемесить всё это как столовское тесто, нашинковать, как капусту, перетереть в порошок, пустить по ветру, Мальцева останавливало одно: где мальчишки, что с ними? Это ещё одно положительное качество настоящего мужчины: в первую очередь заботиться не о себе.
Лейтенант, бледный и «замороженный», вышел вскоре из кабинета командира полка и они, он и Мальцев, подавленные и угрюмые, молча прошли в оркестровый класс… Глаза музыкантов вспыхнули на встречу живым интересом, но дирижёр погасил их:
– Вопросы потом. На сегодня все свободны. – Музыканты осели от удивления. – Остаются: старшина, – не поднимая глаз, продолжил лейтенант. – Трушкин, Завьялов и Трубников. Остальные, по-домам. – И добавил удивлённой публике магическое – в жёстких тонах – ускорение. – Марш, я сказал…
Не названных музыкантов – как ветром сдуло.
Оставшиеся – не то «президиум», не то «совет старейшин», но не «тройка» ВЧКа, и не главные акционеры, оркестр же не ЗАО, или какое-нибудь там другое ООО, – с удивлением смотрели на мрачного лейтенанта и ещё более угрюмого Мальцева… Ситуация не читалась, не понималась, не вырисовывалась, не игралась, не угадывалась. «Двойной диез», изобразив брови домиком, заметил бы в таком случае Кобзев.
Только о нём подумали, как лейтенант его и вспомнил, ещё одну команду выдал.
– Лев Арнольдович, – это он Трушкину, – позвоните домой Кобзеву, он сегодня в наряд готовится, пусть немедленно подъедет. Разговор есть. Серьёзный. Скажите – приказ, срочно… Мы ждём его.
– Есть! – откликнулся Трушкин, и принялся набирать номер телефона Кобзева.
Александр Кобзев, первый друг Мальцева, классный кларнетист, саксофонист-альтушечник, муж Елены – следователя областной прокуратуры и отец двух детей – мы помним – ни удивляться, ни переспрашивать не стал – военный человек – коротко ответил «сейчас буду» и почти тут же прилетел.
Лейтенант, не называя имён, коротко обрисовал собравшимся только что услышанную в кабинете начальника информацию с точки зрения устного заявления женщины и чеканного – квадратного – недовольства командира полка: «О предпосылках военнослужащих к сексуальным извращениям вообще, и повышении роли командиров в освоении личным составом военных дисциплин в частности». Хоть и по военному прямолинейно, но, как всегда, перпендикулярно. Причём, своё мнение лейтенант пока высказывать не стал. Знал – то ли читал где, то ли кто говорил ему – сначала нужно коллектив выслушать, сколько-то раз отмерить, а потом уж и… «шашкой», так сказать… резюмировать.
«Совет старейшин» не поняв сходу привязки озвученного лейтенантом к самому оркестру, как говорится к месту и времени, внимательно смотрели кто в глаза, кто в рот своему командиру, ждали продолжения. Вроде бы титры про кино прошли, сейчас оно, значит, и начнётся… А оно не начиналось, – как это? Первым отреагировал, конечно, Кобзев.
