Ну, лейтенант, ну, дирижёр, ну выдал… Так здорово растолковал… Музыканты выдохнули, зашевелились, не зная, аплодировать, или молча кивать головами… Не выдержали, послышались аплодисменты…
– Да, ещё… – остановил лейтенант. – Я должен сказать, что всё это пока неофициально. Командир полка «добро» ещё не дал. Там вообще другое мнение на этот счёт. Нам придётся доказать, что мы можем, что это возможно, что нам можно доверять. За свой счёт, собственными силами.
– Мы сможем!
– Да, вполне…
– Попробуем, товарищ лейтенант. Постараемся.
– Докажем…
– Себе, в первую очередь, – подчеркнул лейтенант, и повернулся к мальчишкам. – А как думают наши воспитанники, вы, Никита?
Никита сначала растерялся, он заслушался приятной мелодикой речи, в которой было много нового для него, необычного, её добрыми эмоциями, теплом отношения. Совсем другое состояние испытывал, против того – всего несколько дней назад – подвального, чердачного. Там были другие мысли, другое настроение. Полное отрицание всего и вся, там пофигизм, обида, лень, злость, хитрость, зависть, цинизм, опустошённость, и ни малейшего представления, что будет не только послезавтра, а даже завтра, даже в тот же день, вечером, сейчас. А тут!..
– Вы готовы работать и с нами, и над собой? – Требовательно спросил лейтенант. Музыканты внимательно, подбадривая, поддерживая взглядами, молча смотрели на мальчишку, ждали.
– Готов! – коротко ответил тот и смешался. Так никто и никогда с ним, раньше, не разговаривал, а он ждал этого, он хотел…
Музыканты одобрительно выдохнули, правильно сказал, молодец. Улыбнулся и дирижёр, нашёл глазами младшего…
– А вы, Гена?
Генка совсем был согласен, давно ещё, сейчас с любопытством и осторожностью разглядывал кларнет, который дал ему подержать дядь Леня, наставник его, старший сержант… Хороший, кстати, дядька, добрый. Генке давно здесь всё нравилось, это было видно, чего спрашивать, и вообще. Вопрос не застал его врасплох.
– Так точно. – Официальным тоном сообщил он, не поворачивая головы и не отрывая глаз от блестящих переплетений клавиш-клапанов, и добавил, совсем не официально. – Вчера же ещё! Я же говорил.
Музыканты весело рассмеялись Генкиной непосредственности, а действительно, чего «кота за хвост тянуть», если давно всё решено…
– Ну и отлично, – одобрил дирижёр. – В ребят я верю, в вас, музыкантов, тоже, в наставниках не сомневаюсь… Правда всем придётся им помогать…
– Я… Я могу взять на себя муз грамоту! – вызвался полностью уже пришедший в себя после Генкиного хука Чепиков, смутился под взглядами товарищей, но выдержал, пояснил. – У меня всегда «пятёрка» в училище была, я лучше всех теорию знал, и… это… я с вами, со всеми.
– Хорошо. Пусть будет так, – согласился лейтенант. – Нам придётся многому учить… Возможно, и к школе готовить… Но это чуть позже… А сейчас, давайте послушаем, как мы играем… – Пояснил. – Вы будете играть, а мы с воспитанниками будем слушать… – Музыканты одобрительно зашевелились, действительно давайте, покажем… Дирижёр глянул на свой пюпитр, потом на старшину оркестра, сказал:
– Пройдёмся по праздничной парадной программе. Нет возражений?
– Нет. Самое то! – за всех ответил старшина… Музыканты вновь зашевелились, но уже по другому – настраиваясь на рабочий лад… У кого-то едва слышно брякнул карабин наплечного ремня, задев за корпус инструмента, кто-то коротко продул клапана, скрипнул чей-то стул…
– Внимание! – вскинув обе руки вверх, на уровень своей головы, скомандовал лейтенант. Чуть склонив голову, из-под локтей и прямо, убеждаясь в готовности, быстро и внимательно оглядел музыкантов. Лицо его было необычным, словно он – волшебник – предполагал заглянуть внутрь чего-то особо интересного, хорошего, возвышенного, и вместе с тем необычайно таинственного, увлекательного и загадочного, раскрыть это всё для себя и всех. Уже заранее гордясь, что у него это получится, у них получится… При слове «внимание», музыканты мгновенно взяли инструменты наизготовку, приготовились к игре… – Все вместе! – почти пропел дирижёр. – Сильная доля, и-и-и, р-раз!.. – резко отмахнул…
