На следующий день остальные музыканты оркестра – прямо с 8.20., ошарашены были «крутыми» новостями. Что-то такое ждали, в принципе, но уж не настолько! Во-первых, у них в оркестре будут теперь два своих юных воспитанника – целых два воспитона! Правда с испытательным сроком, если всё нормально, но это деталь. Второе, Генка Мальцев с Кобзевым не сдали оказывается пацанов в детприёмник, как должны были, а наоборот, Генка Мальцев взял их к себе в семью… К себе! «Ну, молоток!», «Ну человече!», «Не может быть!», «Он что, дурак что ли?» «Во, дал!» «Мужик, однако! Наш человек!» В-третьих. Генка Мальцев теперь как бы отец-одиночка, бобыль… «Ни хрена себе!», «Вот это новость!», «Как это?!» Да Алла бросила его, ушла… «Она? Она что, с дуба упала?!» Даже напакостила, говорят, напоследок! К командиру полка сходила, к «бате», наплела там что-то совсем уж поганое…
«Про кого?»
«Про Генку, наверное, про кого же ещё, про мужа своего…»
«А что Генка? Что про него? Нормальный мужик, каких хоть и много, но, извините, поискать…»
«Да что, она, там, жена, вообще про него знать может? Как он по утрам зарядку делает, или где сапоги с ботинками сапожным кремом щёткой натирает? Так это все знают, кто рядом живёт… И вообще, она же жена, должна поддерживать мужа, он ведь военный человек! Разве не знала, когда замуж за него просилась, или как там у них было…»
Короче, Алла – это не жена, это времянка. Жалеть нечего. Тем более, детей ему не родила, красовалась-кочевряжилась, «трали-вали, не те сандалии». Вспомнили некоторую её холодность к музыкантам, или замкнутость, или отстранённость, – не понять… Одно слово – «прибалтийка», селёдка, значит. Совсем она не в духе Генки Мальцева, нет. Генка не такой. Генка – русский. Он как медведь, и сильный, и горячий, и… Он, как все они, музыканты оркестра, хороший, свойский парень. То, что надо! Про Аллу всё: закончили говорить, забыли, проехали. Решили – Генку поддержать, и морально, и как понадобится, это единогласно, с Аллой не здороваться, и вообще – вдвойне единогласно. Пусть «девка» знает, кого она потеряла. Пусть, пусть…
Что именно на «Совете» обсуждали – какую главную проблему, – никто так и не узнал. Догадывались, про мальчишек, конечно. Оценивали поступок Мальцева, не проступок, это понятно. Такую ответственность человек на себя взял… О-о-о! Не каждому под силу… А Генка взял, и решился. Молодец! И оркестр, значит, тоже хорош, если у них теперь целых два своих воспитонов. Это здорово! Это ништяк! Это классно! Это круто!
Так примерно утром обсуждали до тех пор, пока эти воспитоны и не появились. До 8.40. Они вошли, вместе с Мальцевым и Сашкой Кобзевым. Кобзев им теперь вроде дядьки, родственник почти. Вошли мальчишки, и встали, застеснялись.
– А-а-а, вот они, значит, какие наши воспитанники! Здравствуйте-здравствуйте! Проходите! – многоголосо и ободряюще послышалось со всех сторон оркестрового класса. Совсем не так слышалось, как несколько дней назад, на разборке. Музыканты, в единой военной форме, наглаженные, выбритые, пахнущие как двадцать парикмахерских, с зеркалом блестящими музыкальными инструментами в руках, только начали «раздуваться» – готовясь к занятиям, разогревать губы, пальцы, инструменты, – прервались, дружески улыбаясь новичкам. – Какие молодые-красивые… Проходите-проходите, не стесняйтесь. Будьте как дома… – Синяки и ссадины никто вроде и не заметил.
Наклонившись к мальчишкам, только для них, Мальцев, ободряя, тихонько сказал:
– Я ж говорил, не бойтесь, проходите, здесь все свои, – ему приятно было видеть своих товарищей не только едиными своей военной формой, но и добротой, и радушием. Он легонько подтолкнул мальчишек вперёд. – Проходите, проходите.
– Принимайте, товарищи музыканты, пополнение, – голосом диктора телевидения, торжественно объявил Кобзев, дядька их. – Просим любить и жаловать!
– О-о-о!
– Ну-ка, ну-ка!..
– Здравствуйте… – осторожно поздоровался Никита.
– Здравия желаем, – не отстал, отчеканил за ним Генка, словно тренировался где.
Музыканты зашевелились – ты смотри, это уже что-то! Первым, знакомиться, подошёл Трубников, протянул Никите руку.
– Давайте знакомиться. Я – Трубников. – Музыкант осторожно пожал маленькую, ответно протянутую руку, заметил для всех. – Сила есть. Наш человек. – Наклонился к мальчишке доверительным тоном произнёс. – Когда неофициально – можно дядя Коля. Идёт?
– Идёт. А я Никита.
– А я – Тимофеев. – Тимофеев наклонился к Генке. – Можно Жека. На трубе играю. Видишь? Тоже прапорщик.
– Ага! Я вижу. А я Генка.
– Здорово Генка.
– Не здорово, а здравия желаю, – торжественно поправил Генка, по-взрослому встряхивая Жекину руку.
– Ух, ты! Молоток, воспитон, правильно заметил. Здравия желаю, товарищ воспитанник.
– Здравия желаю, товарищ… это…
– Прапорщик, – пришёл на помощь Тимофеев.
– Ага, прапорщик, – повторил Генка, и было видно, что он пытается запомнить новые для себя звания-названия.
– Ничего, не тушуйтесь, ребята, – ободрил Трушкин. – День-два и всех запомните. Меня вы знаете, я – Трушкин, дядя Лёва. Мы уже знакомы.
