– А есть ведь люди, которым вообще по фигу. Какая там самореализация? Какое там творчество? Насрать! Крепкого полтора, будьте любезны! – обронил он продавщице. – Вон, как Женёк Казак. Он, мне кажется, и не задавался никогда такими вопросами, типа, зачем живу? Кем его вспомнят? И вспомнят ли вообще? Ему по боку! Мысли примитивные: где что–нибудь упереть? Куда упёротое сдать? С кем на добытое выпить и кому по пьяни влупить? Всёёёёё! – пылко вытянул Стас и закурил. – Я не хочу так, я не могу так. Как батя мой, к примеру: дом–работа, работа–дом, с «железки» на огород, с огорода в сарай. Что он в жизни видел–то? Чем себя увековечил? Чем отличил?
Шевчук говорил горячо, подстегнутый то ли больной темой, то ли количеством алкоголя.
– Так он уже увековечил, – заговорил Шаламов, отвечая на скорее риторический вопрос друга. – Тобой и увековечил. Ты и впрямь думаешь, что он, как муравей что ли? Он тоже, наверняка, о многом мечтал, это многое в тебе и сбылось.
– Но я то – не он! – возразил Шевчук. – Я – не мой отец, я – это я! И у меня свои мечты, свои планы, а он хочет, чтобы я, как и он – со смены на смену. Хоп, рюкзак на плечо и на завод, вечером – домой, завтра – то же, послезавтра – опять то же. Вот она – однотонная жизнь, про нее я и писал…
Станислав, обессиленный этим красноречивым монологом, глубоко затянулся.
– Вот так живешь–живешь, что–то пишешь, на что–то надеешься, зла никому не делаешь…
– А добро делаешь?
Тимофей взглянул на поникшего друга в ожидании ответа, но в ответ последовала лишь иронично–горькая усмешка.
– Ну, вот, – подытожил Шаламов, – зла не делаешь, добра не делаешь. Можно сказать, и не живешь вовсе, так – присутствуешь…
Их и без того угасающий разговор прервал человек, спешно шедший со стороны вокзала. Услышав голоса, он остановился и пригляделся, даже пригнулся, чтобы ускользнуть от фонаря, бившего в глаза, и зычным басом окликнул:
– О–йой! Тимон, ты что ль?
И, не дожидаясь ответа, подошел. Среднего роста коротко почти под ноль стриженный, крепкий, лет двадцати с небольшим на вид, он был одет в легкую кожаную куртку, спортивные штаны и кипенно–белые кроссовки.
– Вы чего тут? – спросил парень, с любопытством разглядывая друзей, – пиво что ль пьете? Дай–ка я тоже глотну. – Он взял бутылку. – Можно что ль? – спросил для вида, а сам меж тем уже опустошил треть.
– Ты откуда? – поинтересовался Стас, глядя на заметно запыхавшегося знакомого, жадно глотавшего алкоголь.
– Тоже на электричку пришёл, – затараторил было парень, возвращая бутылку, но тут же осёкся, ища что–то глазами на скамье, – а где на зуб чего? Сухарей каких иль хамсы. Чего просто так пиво глушить? Возьмите, у кого деньги есть? Стас, возьми чего.
Шевчук остался неподвижен. Пришелец продолжал тараторить:
– Пришел я, короче, на вокзал, понял что ль, а мне Санёк шумит: «проблемы, говорит, выручай». Вот, я к нему и подорвался.
– Какие у него проблемы? – спросил Шаламов.
– Да черт его знает! Схлестнулся опять с кем–нибудь в Клетке. По синей косячит, а Вадим, выручай. Есть что ль у вас деньги, машину взять? А ты когда приехал–то? – обратился он к Тимофею, – даже не позвонил.
Парень отчеканивал вопрос один за другим, переключаясь с рассказа на диалог, а с диалога на комментарии.
– Время не нашел, – ответил Тимофей, – я с поезда на свадьбу, даже домой не заезжал.
– На свадьбу? – подхватил Вадим. – А чего без меня?
– Ну, так не на свою же, – улыбнулся Шаламов, – все вопросы к жениху.
– Андрюха ж тебя приглашал, – вставил Шевчук.
– Да я забыл когда, – отмахнулся тот, – ладно, не суть. Деньги–то у вас есть что ль? Давай мотор возьмем. Поехали со мной, Тимон, поможешь там по ситуации.
– Поехали, посмотрим, какие там «проблемы».
– Ну, а мне не по пути, – отрезал Шевчук, протягивая несколько купюр. – Вот вам на колеса.
Двое парней сели в вишневую приподнятую под спорт «девятку» и исчезли с привокзальной улицы. Станислав, нехотя, поднялся, бросил в урну опустевшее пиво и направился к бетонной глыбе здания вокзала. Зажигалка, харкнув искрами, подпалила последнюю сигарету. Он представил себе недовольный шепот, которым его встретят прародители, услышав скрип калитки и не ровный шаг, душный зной сенокоса, на который завтра его, наверняка, потащат, и через силу сглотнул тоскливую оскомину. Летняя ночь была свежа и девственна, хотелось усадить её за столик в уютном углу и занять интересным рассказом, ведь рассказывать Стас любил.
– Братиш, – окликнул его кто–то из темноты.
Из–за ларька, покачиваясь, вышел незнакомец.
– Братиш, – буркнул он заплетавшимся языком, – угости огнивом…
– Ну, а ты меня сигареткой, земляк, – ответил Шевчук, протягивая зажигалку, – а то последнюю закурил, а путь–то мой не близок.
– Без б, – заявил тот, сунув Стасу пачку дорогого курева.
– С такими папиросами да без огня?
Незнакомец ничего не ответил, пытался попасть сигаретой в пламя.
