Хавьер обернулся. Лена уже оседала на пол, её лицо было белым как мел. Она пыталась что-то сказать, но губы не слушались. Планшет со стуком упал на пол. Люсия, лежавшая на полу с самого начала, казалось, просто стала ещё более неподвижной, восковой куклой, брошенной в углу.
Отчаяние сдавило грудь. Он посмотрел по сторонам, и его взгляд зацепился за окно. Прямоугольник из толстого бронестекла, ведущий в соседнюю лабораторию, залитую ярким, безжалостным светом. Единственный выход.
Последний шанс.
Собрав остатки воли, он заставил непослушные ноги нести его к стеклу. Он не целился. Он просто бил. Приклад автомата глухо стучал по прозрачной преграде, оставляя на ней лишь белёсые отметины, похожие на паутину. Стекло не поддавалось. Оно смеялось над его усилиями.
Конечности немели. Зрение по краям начало темнеть. Он знал, что у него есть секунды.
Рычание вырвалось из его груди — животный, первобытный звук. Он отступил на два шага, игнорируя вспыхнувшую боль в плече. В последнем, безумном усилии он бросился на стекло всем телом, выставив вперёд плечо и автомат как единый таран.
Мир взорвался оглушительным треском.
Бронестекло, рассчитанное на пулю, не выдержало таран из ста килограммов животной ярости. Оно вылетело внутрь лаборатории, осыпав стерильный пол градом осколков, острых и блестящих, как хирургические лезвия.
Хавьер рухнул на колени, едва не теряя сознание. В ушах звенело. Он заставил себя подняться. Схватил Лену за воротник её тактического жилета и, как мешок, протащил её через рваный проём, не обращая внимания на то, как острые края стекла режут его собственную плоть. Кожа, ткань, мышцы — всё было неважно.
Он оставил её на чистом полу и вернулся.
Люсия.
Он поднял её на руки. Лёгкая, слишком лёгкая. Он сделал два шага назад и буквально вывалился в лабораторию, падая на спину. Ноги окончательно отказали. Последнее, что он видел перед тем, как мир погас, — это ровный ряд потолочных светильников, смотрящих на него с холодным безразличием.
Он пришёл в себя от чистоты.
Воздух был таким чистым, что резал лёгкие. После мятного холода газа это было похоже на вдох раскалённого металла. Он моргнул, и белый свет лаборатории ударил по глазам. Он сел, тело ломило, голова гудела. Взгляд упал на его левое предплечье.
Рукав тактической куртки был порван и пропитался тёмной, почти чёрной кровью. Ниже виднелся глубокий, рваный порез от осколка стекла. Кровь не текла, она медленно, густо сочилась, пачкая безупречно белый пол.
— Тихо. Сиди смирно.
Голос Лены. Деловой, лишённый паники. Она уже была на ногах, её лицо, хоть и бледное, выражало предельную концентрацию. Она открыла настенную металлическую аптечку, и звук щёлкнувшей защёлки эхом разнёсся по лаборатории.
— Я в порядке, — хрипло произнёс Хавьер, пытаясь подняться. Нога не слушалась.
— Ты не в порядке, — отрезала она, не глядя на него. Её руки быстро и методично перебирали содержимое аптечки. — Потеряешь много крови. Это… неоптимально.
Она повернулась. В одной её руке был флакон с антисептиком, в другой — шприц-тюбик с ярко-оранжевой маркировкой. Обезболивающее. И игла.
Длинная, тонкая, блестящая игла.
Мир для Хавьера сузился до этого острого металлического кончика.
Дыхание застряло в горле. Стены лаборатории поплыли, белый свет стал нестерпимым. Холодный пот проступил на лбу. В ушах зашумело, заглушая всё. Он снова был там.
…грязная палатка в африканской саванне, запах лизола, крови и страха. Плач девочки, похожей на Люсию. Медик с трясущимися руками. Игла вошла не туда. Крик, а потом — тишина. Навсегда. А он, Хавьер, просто смотрел. Он, который убивал людей десятками, не смог ничего сделать. Не спас.
— Нет, — произнёс он так тихо, что сам едва расслышал.
Лена сделала шаг к нему.
— Хавьер, не будь идиотом. Рана глубокая, нужно зашить. Я не смогу без анестезии.
Его взгляд был прикован к игле. Она казалась ему больше, чем была на самом деле. Оружием. Символом его собственного провала.
— Я. Сказал. Убери.
Его голос стал другим. Тихим, сдавленным, но в нём прорезался лёд. Это был голос человека на грани срыва. Его тело, которое несколько минут назад пробило бронестекло, теперь было парализовано куском металла длиной в три сантиметра. Он ненавидел себя за это. Ненавидел её за то, что она это видела.
Лена замерла, изучая его. В её глазах не было сочувствия. Был анализ. Она смотрела на него так, словно он был неисправным механизмом, программой, выдавшей критическую ошибку. Она видела расширенные зрачки, капли пота на висках, напряжённые до предела мышцы шеи. Это была фобия. Иррациональная, не поддающаяся логике. Она поняла, что силой его не сломить.
— Прекрасно, — холодно сказала она. — Тогда терпи.
Хавьер ожидал, что она продолжит настаивать. Будет спорить. Но она просто кивнула сама себе, как будто приняла новое условие задачи.
— Ладно, — повторила она уже спокойнее. — Как скажешь.
Лена повернулась к аптечке, взяла стерильный бинт, тампоны и флакон с перекисью. Шприц-тюбик она с безразличным видом бросила на металлический столик. Он со стуком ударился о поверхность, и этот звук вывел Хавьера из ступора.