Если бы Хавьер верил в дьявола, он бы решил, что смотрит ему в глаза. Но в её взгляде не было зла. Не было ненависти. Не было даже триумфа. Там не было ничего человеческого. Только холодный, ясный, всепроникающий интеллект. Спокойная уверенность программы, которая только что закончила установку в идеального носителя.
— Спасибо, Хавьер, — её голос был ровным, без единой эмоции. Как будто она диктовала отчёт. — Твоя часть сделки выполнена. Ты был эффективным инструментом.
Слово «инструмент» вошло в него, как осколок стекла. Не больно, но глубоко, задев что-то жизненно важное. Он убрал руку с её плеча, словно обжёгшись.
— Что… это… такое? — он кивнул на экран, на пульсирующую синюю галактику.
Она проследила за его взглядом. В её глазах не было ни гордости, ни радости. Лишь констатация факта.
— Это — порядок, — просто сказала она.
Она повернулась к экрану и лёгким жестом вывела на него новые данные. Карту мозга её брата, испещрённую сложными формулами и графиками.
— Ты думаешь, я хотела его
Хавьер смотрел на экран, и слова начали складываться в единую, чудовищную картину. Брандмауэр. Носитель. Интеграция. Он снова перевёл взгляд на Лену, и в этот раз увидел.
— Ты… — прохрипел он.
Она слегка наклонила голову, как будто анализируя его замедленную реакцию.
— Консорциум был прав в своей цели. Контроль. Но их методы были грубыми. Несовершенными. «Пастырь» был ошибкой, бета-версией. Зависимый от нестабильных носителей, уязвимый к обратной связи.
Она говорила о технологии, убивавшей его сестру, как инженер говорит о дефектном коде. Отстранённо. Беспристрастно.
— Я не спасала брата, Хавьер. Я спасала самый ценный и незаменимый компонент моей новой системы. Системы, которая не будет делать ошибок. Системы, где будет один Архитектор. Один Пастырь. Идеальный. Абсолютный.
Она медленно провела кончиками пальцев по своей шее. Под её бледной кожей, точно под копирку повторяя рисунок на экране, вспыхнула и погасла тонкая, как паутина, сеть синих линий. Это длилось одно мгновение, но Хавьеру показалось, что он заглянул в бездну.
Он отшатнулся.
Он не победил. Не уничтожил угрозу. Он просто провёл нового, более совершенного хищника к власти, расчистив ему дорогу телами и сломанной душой своей сестры. Вся его боль, вся ярость, вся жертва — всё это было топливом для её восхождения. Он был её тараном. Её ключом. Её тупым, кровавым инструментом.
— Что ты наделала… — это был не вопрос. Это был шёпот человека, который смотрит на руины своего мира.
Взгляд Лены сместился, сфокусировался на чём-то за его спиной, в стороне медицинского отсека, где спала Люсия.
— Оптимизацию, — ответила она. Её голос оставался таким же бесцветным. — А теперь нужно убрать лишние переменные. Свидетелей. Тех, кто живёт вне системы.
Она снова посмотрела на него. В её глазах не было приказа. Была уверенность. Уверенность программы, знающей, для чего предназначен каждый её компонент.
— Начнём с «Отшельников» на «Пике Змея». Они — аномалия. Угроза порядку. Ты устранишь их.
Она не спрашивала. Она констатировала. Она давала ему новую цель, потому что знала, что он, Хавьер Рейес, не может существовать без цели. Он — оружие. А оружию нужен тот, кто будет нажимать на спусковой крючок. И она только что стала этим единственным, главным оператором.
Он смотрел в её пустые, светящиеся синевой изнутри глаза. Он видел свой следующий приказ. Видел свою следующую бойню. Видел свою новую клетку, которую он с таким трудом построил собственными руками.
И его мир, который он только что с таким трудом собрал, рассыпался. Не в пыль. В набор бессмысленных, неработающих деталей. Победа оказалась бракованной запчастью.
Тишина после крика всегда обманчива. Она не лечит, а лишь подчёркивает глубину раны. В лаборатории станции «Хеймдалль-7» тишина была именно такой: густой, тяжёлой, пропитанной озоном сгоревших протоколов. Эта тишина заставляла слышать то, чего не было — фантомное эхо предсмертного вопля «Пастыря».
Хавьер стоял неподвижно. Его тело, отточенный за годы войны механизм, превратилось в камень. Боль в простреленном боку, рваная рана на руке, гудящая от усталости спина — всё это стало фоновым шумом, не имеющим значения. Он смотрел на голографический дисплей, где нейронная карта мозга Михаила Орлова пульсировала ровным, здоровым сиянием. Не мозг пациента. Мозг крепости.
Рядом, в отражении голограммы, стояла Лена. На её бледной коже под линией челюсти едва заметно тлела синяя сеть импланта, как паутина, подсвеченная изнутри. Она была спокойна. Это было самое страшное. Не триумф, не злорадство, а спокойствие программы, завершившей вычисление.