Ничего не произошло. Кукуратор огляделся, увидел на стене железное кольцо и вставил факел в него. Дверь открылась.
За ней оказалась маленькая комната с зеркалом. В ней было светло — дневной свет падал из окна в потолке. Напротив входа была другая дверь, высокая, с резными створками и холодно блестящей серебряной ручкой в виде головы орла. На двери чернело написанное сажей слово:
Кукуратор вспомнил шейха Ахмада:
Кукуратор поглядел на себя в зеркало и вздрогнул.
Он был одет совсем по-другому, чем в начале путешествия. Вместо серого френча — курточка из засаленной замши с прорезями на рукавах. На голове — шляпа с пером, на ногах — сапоги с пряжками. Обтягивающие штаны, кожаный гульфик. На боку — тяжелая длинная рапира с золотой звездой на гарде…
Перемена, похоже, произошла именно в тот момент, когда он захотел посмотреть на свое отражение. Лица видно не было — на его месте темнело пятно отслоившейся амальгамы.
Еще одно вторжение в личное пространство. Ахмад предупреждал.
Кукуратор вызвал боевой чемоданчик, дал ему раскрыться и глянул в красные глаза смерти. Смерть ждала команды, как верная собака. Кукуратор убрал пульт назад в руку. Техника работала безотказно, можно было не дергаться.
«Веселитесь-веселитесь, — подумал он, — я тоже повеселюсь. Здесь все под вашим контролем, никто не спорит. Вот только вы все равно под моим, и не надо про это забывать. У меня, может быть, выйдет не так красиво и костюмированно. Получится дымно и угловато. Но поучится совершенно точно… Трусом я никогда не был. Во всяком случае, если верить истории партии».
Больше не колеблясь, он положил руку на серебряную голову орла и свернул ее вниз.
Дверь открылась. Кукуратор увидел пустой и длинный зал. Вторая дверь была в его противоположном конце. В углу чернел затянутый паутиной камин. Слева на стене — возле самого пола — золотым блюдцем блестело солнце с закрытыми глазами и заспанным недовольным ликом.
В центре зала стояла монументальная мраморная ванна, затянутая паутиной. Шаркая подошвами по каменным плитам, кукуратор приблизился.
В ванне лежал скелет в покрытых прахом ризах. Судя по длинным рыжеватым волосам, это была женщина. Среди ее костей виднелся свернувшийся калачиком скелетик младенца — и мелкие рыбьи косточки, смешанные с остатками красной чешуи.
К ванне была приделана табличка с текстом, очень похожая на бронзовую пластину из комнаты совещаний, где разъяснялся смысл картины с яблоней и неграми. «Издеваются», — подумал кукуратор.
Кукуратор усмехнулся и пошел вперед.
Дверь в конце зала оказалась совсем ветхой — и упала, как только он надавил на нее рукой. Открылся новый зал, такой же пустой и длинный, с новой дверью в конце. Здесь тоже был камин, черный и холодный, и такое же недовольное солнце на стене — но оно висело уже посередине между полом и потолком. Глаза его по-прежнему были закрыты.
В центре зала на плитах пола лежал другой скелет — в черном бархатном камзоле, с массивной золотой цепью на груди. Череп мертвеца был сжат странным головным убором, похожим на гриб с плоской шляпкой. Седая борода отвалилась от лица, обнажились кривые темные зубы. Высохшие пальцы сжимали край позолоченной портьеры, накрывавшей покойного по пояс.
К полу была привинчена пояснительная табличка. Кукуратор прочел текст:
«Шутим, — подумал кукуратор. — Смеемся. Ну-ну. Посмотрим, кто станет смеяться в конце. Скорей всего, никто. Все будут кричать от ужаса. Но это будет не наш выбор».
Дверь в следующий зал не открывалась, и кукуратор выбил ее ударом сапога.
Здесь тоже ждал скелет — женщина в красном парчовом платье, склонившаяся над деревянным стульчаком в зафиксированном вечностью рвотном спазме. На полу блестела корона, когда-то свалившаяся с ее головы. В руке покойницы была серебряная чаша.
