— Поддержка фемофалличности — официальная политика фонда, и в секрете она не держится. Наоборот, фонд ею гордится.
— Ладно, — сказал Иван, — я же не спорю. Я что, я молчу. Я только говорю — найди мне без кнута. Маленький, большой — неважно. Вообще без. У меня в профайле прописано, но я специально повторяю. Тебе понятно?
— Понятно.
— В идеале чтобы вместе на Еденя сходить. Или на протест. Сегодня много фем в центр едет. Нашла?
— Вывожу на огменты.
Иван надел очки.
— Так, — сказал он, — сколько их тут… Мы сегодня пользуемся спросом. Так, эта не… Эта тоже не… Стоп, вот это кто?
— Девушка Няша, двадцать один год, номинально тоже поколение фрумеров — но она сердомолка. Могут быть минусы в карму по линии Свидетелей Прекрасного.
— А если связь только через Контактон?
— Через Контактон минусов не будет. Няша как раз собирается в центр на Вынос Мозга. Ищет попутчика-плюс с телегой, который ее подвезет, ну и потом плюс. Продлить ожидание ответа?
При взаимном интересе первый шаг мог сделать только номинальный боттом-гендер, в данном случае фема. Но при оплаченном ожидании фема видела, что ее решения ждут. Правда, в передовых кругах уже поговаривали, что этот ритуал — тоже скрытый харассмент, потому что оплаченное ожидание и есть первый шаг. Контактон, что ты делаешь…
— Продлить, — сказал Иван, чуть напрягшись.
Отвергали его редко. А тут дополнительная минута прошла вся целиком — наверно, девушка Няша изучала его голограмму. Не то чтобы это было слишком обидно или накладно, но…
— Встреча согласована, — сказала наконец Афа. — Найти телегу?
— Давай.
— Телега найдена. Будет здесь через сорок минут.
— Отлично! Как раз пожру.
Пока Иван ел, чистил зубы и собирал рюкзак (рогатка, нелетальные пластиковые шарики, маска с черепом, зажавшим в зубах розу, респиратор) и одевался (черные сапоги с либеральными голенищами, нейтральная косоворотка, студенческий картуз), телега попала в затор — и приехала аж на семь минут позже.
Иван в это время был уже на улице.
Праздник чувствовался во всем. Вокруг было много дорогих колясок и франтоватых верховых, но мало кто направлялся в центр — участвовать в сердобольских игрищах считалось дурным тоном. Красивые и обеспеченные господа на личной гужевой тяге ехали или за город, или протестовать — и Иван, почувствовав в груди волну симпатии и светлой зависти, дал себе слово обязательно успеть на протест. Чтобы стать одним из успешных людей, надо больше времени проводить в их обществе и поступать как они. Но на Вынос Мозга все равно хотелось посмотреть. Давно уже хотелось…
Телегу наконец подали. Иван окинул ее взглядом профессионала: каурый жеребец-трехлеток, генмод, чипованый естественно, а то бы не пускали в центр, чип скорей всего корейский, телега из углеволокна на японской базе с немецкими пневморессорами и швейцарскими дутиками, дисковые тормоза японские, синхронизированы с чипом — видно по тому, как жеребец заржал при остановке. Откидной верх, поднятый по случаю солнечного дня. По эко-моде никаких кресел — свежее натуральное сено и подушки. Чисто московская смесь Халифата и Азии.
Только после этого Иван посмотрел на возницу. Раскосый, в красном колпаке, с синим монокуляром — все по столичной гужевой моде.
— Товарин до мозгов?
— До Красной, — кивнул Иван, валясь на сено и подкладывая под голову свой рюкзак.
— Наволочки чистые, товарин, — укоризненно сказал возница. — Меняли утром по случаю праздника. Зря брезгуете.
— Ты, брат, реши, кто я тебе, товарищ или барин, — засмеялся Иван. — А не знаешь, так зови батюшкой. Где попутчица?
— Будет попутчица, — осклабился возница. — Через три версты.
Зона «центр» всегда казалась Ивану своего рода кунсткамерой, эдаким музеем человеческой глупости. Говорили, что в первые годы после эко-революции весь центр хотели оставить таким же, как в позднем двадцать первом веке. Но окончательно расселить трущобы никак не удавалось — новые люди заводились в них как клопы, поэтому в конце концов почти всю карбон-застройку снесли, оставив от прошлого только несколько памятных зданий-обелисков.
Эти скалы карбонового зла с черными пустыми окнами, нелепо торчащие среди двухэтажной деревянной Москвы с ее трактирчиками, уютными кучами навоза и конками, завораживали и пугали. Когда-нибудь, думал Иван, будут спорить о том, как их строили… Впрочем, скорей всего сердоболы их все-таки снесут, потому что память памятью, а по ночам туда даже экзоскелетные жандармы не суются. И потом, землицу в центре продать можно, а какой сердобол не копит на банку?
— Мы въезжаем в зону интенсивной государственной эмо-подсветки, — сообщила сухим голосом Афа в ухе. — Фонд «Открытый Мозг» не несет юридической или моральной ответственности за твое дальнейшее эмоциональное состояние.
— А раньше он что, ее нес? — спросил Иван.
— Если коротко, нет.
— А зачем ты тогда про это говоришь?
— Потому что это правда, — проникновенно сказала Афа. — Теперь я временно умолкаю. Дальнейшие вопросы к товарищам сердоболам.
