— Не помню, Сеня. Один с красивой такой фамилией. Не то как у артиста какого, не то писателя… Нет, не вспомню! Все, Сеня, потом перезвоню. Извини. Самое страшное началось. Просил, умолял ведь — не надо штурма. Только не штурм. Нет — пошли. Всех ведь перебьют… Только бы с Катюшкой все хорошо было. Дай бог… — И в телефоне раздались короткое гудки.
— Ну вот, отключился, — повесил трубку Кактус. — Что делать-то будем?
— Расходиться надо, — вновь за всех ответил Ротиков. — Вот что. Вы меня не послушали — начали разбирать прошение. А уж коли начали, то, деваться некуда, по закону должны принимать решение. Полагаю, всем теперь ясно, что положительного решения в принципе быть не может. А то нас будут называть — «Комиссия по помилованию трупов»… Остается мое предложение — прошение Есенина отклонить.
— А я вот вовсе не уверен, что Есенин один из тех двух подонков! — возразил Кактус. — И никто не уверен. Поэтому предлагаю продолжить заседание. И это тоже будет вполне по закону…
— Слушайте ещё раз, — перешел на крик Ротиков, — вас шан-та-жи-ру-ют! Я тоже не из железа и могу понять переживания матери. Понять и простить. Но отчего вы верите убийце и какому-то мальчишке? Они оба врут. На каждом шагу. Полистайте дело — там ни слова о наркотиках. Не было их! Читайте внимательно документы. Вон их сколько. Там все изложено. А мальчишка вам лапшу вешает: «отличником в школе был, сам с повинной явился. Есенина всего на память знает…» Не было никакой повинной! Вот, смотрите — черным по белому написано. Смотрите, смотрите. На суде, и то отпирался, а сейчас всю вину признал. Есенина наизусть! Да хоть Шекспира… Короче — сплошное враньё.
— Врать впрямь недозволительно. Что в жизни, что на сцене — всюду ложь не приемлю, — чуть ли не впервые поддержал Ротикова Артист.
И в этот момент во второй раз пробудился знакомой мелодией «не жалею, не зову, не плачу…» директорский телефон.
Елена Александровна сняла трубку и включила громкую связь:
— Я, Сергей Есенин… Короче, так. Я сейчас дома, сижу на подоконнике. Этаж девятый. Вот окно открываю. Слышите машины внизу. Если не помилуете, туда и сигану. Можете мне поверить…
— Слушай, Есенин, — строго молвила Елена Александровна, — друг мой дорогой. Мы тебя понимаем, сочувствуем тебе. Но не надо, Серега, дурака валять. И врать не надо. Совсем ведь заврался — то ты Есенина наизусть знаешь, то под машину броситься обещаешь, теперь вот с девятого этажа сигануть хочешь… Не знаешь ты, Серёга, Есенина, да и квартира у тебя номер три… — вот в анкете у меня написано черным по белому. А это, друг мой, первый этаж. Так что давай, сигай. А на нас не дави…
— Не три, а тридцать три, — возмутился Сережин голос в телефоне, — и у меня не квартира, а комната в коммуналке. Вот… Кактус тут…
— Тут! Кактус… что кактус, где ещё?.. — опешил Семен Алексеевич.
— Кактус в горшке на подоконнике. Отпускаю, считайте…
Прошло несколько секунд, и раздался грохот разбившегося горшка.
— Где-то метров тридцать, девятый или десятый этаж, получается, — профессионально отметил Ротиков, — в зависимости от того, какой серии дом.
— Сто тридцать седьмой серии, — сердито уточнил Сережа, — правильно сосчитали, а то всё вру и вру… Зря, дурак, на вас надеялся. Ну и ладно!
— Это я опять… ну, вру, в смысле, я или не вру — насчет Есенина… И всё, больше звонить не буду. Записывайте номер…
Мартов кивнул Ротикову. Тот, поискав в карманах ручку, записал номер в своем блокноте.
— И если до восьми вечера ваша отстойная комиссия не примет по Вовке положительного решения, я лечу на свидание с кактусом…
— Опять кактус, — застонал Семен Алексеевич, — о боже мой… — И с этими словами на весь кабинет тревожно зазвучали короткие гудки.
Долгая, тягостная тишина, повисшая в кабинете, нарушилась горестным вздохом председателя комиссии. Мартов тяжело поднялся со стула и, взяв в руки томик Есенина, подошел к заиндевелому окну:
