— Из Главного управления исполнения наказаний, — Мартов взял у Елены Александровны скрученные в трубочки листки и начал читать: — Председателю комиссии по помилованию Мартову А. С.: «На ваш запрос о письме заключенного Есенина Владимира Михайловича, написанном при несостоявшейся попытке суицида, сообщаю следующее. Данное письмо действительно было обнаружено, изъято как вещественное доказательство и в настоящее время находится в личном деле осужденного. По вашей просьбе ксерокопию данного письма прилагаю». — Мартов перевел дух и расправил очередную бумажную трубочку. — Читаю:
«Дорогой Сережка! Не ругай меня и не жалей особо. Очень не хотел я тебе и маме больно делать, но не справиться мне со своим горем и обидой. Не могу я жить, когда такая подлость человеческая на земле есть. Я думал, что я сильный, все снесу и выдержу. Ошибся. Дальше, знаю, ещё хуже будет. Так зачем ждать, когда из тебя все человеческое, что осталось, выбьют, как выбивали, когда следствие вели да суд шел.
Ты, Сережка, не переживай и себя ни в чем не вини. Виноват этот сынок прокурора да его дружки. Даю тебе честное слово, что, если бы все можно было бы вернуть назад, я снова пошел бы к ним. Мстить за Настю, защищать тебя и таких, как ты. И снова без оружия. И если бы, как и в тот раз, они начали меня избивать, а потом схватились за пистолеты, я бы снова стал защищаться. Потому что я уверен в своей правоте. Ты ведь помнишь, как они меня отделали? Но я даже не думал убивать. И сейчас страдаю, что так получилось. Я и не помню, как мне удалось пистолет выбить. Мне лоб раскроили, и сквозь кровь я ничего не видел. Только нажимал на курок, когда получал очередной удар. Нажимал, и всё! А потом наступила тишина… Не помню, как и домой добрался, а когда стало чуть полегче, сразу пошел в милицию. Я хорошо помню слова этого подонка: „Вы молодец, что сами решились прийти. Следствие и суд обязательно учтут вашу явку с повинной и чистосердечное признание. Вы не превысили пределы необходимой обороны и опасности для общества не представляете. Идите домой, долечивайтесь и спокойно ждите повестки“. И все это сладким таким, отеческим тоном, с дружеским похлопыванием по плечу. Знал бы я, что в эти минуты мысленно он уже капитанские погоны примерял. А я, дурак, поверил! Даже не попросил, чтобы он мое заявление зарегистрировал, как надо. Дальше ты сам всё видел. Спецназ, автоматы, наручники… И этот гад во главе. Ныне герой в капитанских погонах — следователь Ротиков!!!..»
