— Вы знаете, Семен Алексеевич, я противник смертной казни… — Мартов задумался. — Но, если откровенно, если о Чикатило, то тут и у меня с категоричностью этой проблемы возникают… Не буду врать. Сам не знаю, в какой чашечке истина! — Мартов взял со стола бронзовую фигурку и раскачал пальцем весы. — Но вот только не надо, Ротиков, всех под одну гребёнку. Вспомним, что первую жертву Чикатило, семилетнюю девчушку, «повесили» на парня, к которому она никакого отношения не имела. Но это уже позже выяснили. А приговор-то уже в исполнение привели. Всё! Не поправишь! Но сейчас хватит об этом. Вернемся к делу. Теперь мы знаем — наркотики быть могли. По крайней мере у Красавина они были. И похоже, что Серёжка Есенин говорит правду. Думается, что из записки Есенина-старшего мы тоже много бы чего узнали. Елена Александровна, — обратился он к секретарю комиссии, — не в службу, а в дружбу, я начальнику колонии номер факса вахты дал. Сходите, пожалуйста. Чем черт не шутит, а вдруг и прислали.
— Конечно, схожу. Заодно предупрежу, что закончим поздно. — Елена Александровна вышла из кабинета, прикрыв за собой дверь.
— А я вот что скажу, — поморщился от пронзительного скрипа двери Кактус, — давайте постоянно и о Серёжке думать. Мы с вами сегодня, как минимум, двоих спасаем. Голосовать надо непременно «единогласно», иначе рассчитывать на понимание Кремля наивно. Тем паче в нашем случае с трупом. Так что предлагаю — давайте сверим позиции. Как там у вас, у депутатов? — Кактус внимательно посмотрел на Ротикова. — Проведем рейтинговое голосование. Я, повторяю, буду голосовать — за помилование. Как остальные?
— Аргументов я привел за сегодняшний вечер более чем достаточно, — отреагировал Ротиков. — Все они веские и убедительные. Мне жаль мальчишку, если случится невероятное, и он выполнит свое обещание. Но даже тогда я не буду испытывать ни малейших угрызений совести. Как я понимаю, в отличие от вас, Семен Алексеевич.
— Я хирург, Ротиков. И мне часто приходится делать людям больно ради их же жизни… Но так! Это же жестоко. А если Есенин ни в чем не виноват. Нет, так нельзя, Ротиков.
— Зато эти и все будущие Есенины будут твердо знать: наша комиссия, ни под каким давлением, не выпустит опасного преступника на свободу и тем самым предотвратит появление новых, ни в чем не повинных жертв. У вас у всех есть дети. А у вас, Семен Алексеевич, и внуки. От вашей слабости, нерешительности и безответственности, от вашего непонимания главенствования закона им может угрожать реальная и серьёзная опасность. Очнитесь! Одумайтесь! Я буду голосовать «против» и призываю вас найти в себе гражданское мужество и поступить так же.
— А мне кажется, что нам надо принимать положительное решение, — возразил Мартов. — Я почти уверен в решимости Сережи. Есенины, видимо, все такие! Я, в отличие от Ротикова, как раз намного больше верю этим двум несчастным братьям, чем всем этим судам, следователям, системе этой пенитенциарной, или как там её? Всем вместе взятым. В общем, я буду решительно «за». — Господи! — восхищенно взревел Артист. — Как, как вы сказали? Пе-ни-тен-ци-ар-ная! Туда, по-моему, попасть проще, чем выговорить… По крайней мере мне… Постучу-ка, на всякий пожарный, по дереву, — стучит себе по голове. — Хотя все равно — от сумы да от тюрьмы… мудрость русская гласит. Мартов открыл наугад томик Есенина и прочел вслух:
— Вот именно что русская, — ухмыльнулся Ротиков. — В цивилизованных странах, в принципе, такой мудрости быть не может. Потому что там абсолютно все знают, что если они закон не нарушат, то никакой тюрьмы, да, скорее всего, и сумы не будет. И по голове стучать не надо, и прошений писать… И Есенин мне ваш не нравится вовсе. Я больше Лермонтова люблю. Помните:
— Ну, Ротиков, дает! Браво! — Артист был великолепен в своем торжестве. — Так смело с классиками расправился. Прямо Мартынов и Дантес в одном флаконе. Ротиков покраснел и сконфуженно с надеждой уставился на вошедшую с листками факса в руках Елену Александровну.
— Неужели не обманули? — удивился Мартов. — Да здравствует наша пенитенциарная!!!
— Знаете, я по пути глазами пробежала. И, честно вам скажу, мне зачитывать трудно будет. Не женское это дело, — голос Елены Александровны звучал растерянно и подавленно. — Возьмите, все равно на ваше имя.
