Формальные условия протокола были благополучно выполнены. На следующий день папа с сыном уже оттирали от защитной смазки сверкающий хромом красный подростковый велосипед. И, несмотря на то что две последующие ночи кукушка с истеричным воплем выскакивала из раскрывающейся дверцы почему-то каждые пять минут, не дав бедному папе уснуть, а на третьи сутки часы вообще навеки встали, Денис, гоняя по двору на новом велике, особого смущения от этого не испытывал.
Не смущало ничто и его любимого пса — боксёра Даньку, с радостным лаем мчавшегося, сломя голову, с высунутым от счастья языком за велосипедом. В общем-то, он был не совсем Данька. В его родословной справке, иначе — собачьем паспорте, стояло испанское, гордое и почтительное — Дон. По собачьим нормам, все братья и сёстры, если по-научному — щенки одного помёта, должны называться на одну и ту же букву. Вот и у Даниных мамы и папы были две дочурки — Даша и Дульцинея и три сынка — Джек, Джон и Дон. Папа с ещё совсем тогда маленьким Денисом выбрали Дона. Сначала они долго не могли остановиться на ком-то одном — все были обаятельные, смешные и добрые. Все одинаково трогательно тыкались в руки мальчика чёрно-рыжими мордашками, как будто каждый из них просил выбрать именно его. Только один, самый толстый, спокойно спал в углу под табуреткой и, казалось, совершенно не интересовался ни папой, ни Денисом, ни своим будущим. Это и был Дон. Его, наверное, и не заметили бы вовсе, если бы тот во сне громко не пукнул, что, пожалуй, и предопределило окончательный выбор папы и сына. Так именно Дон стал новым постоянным жителем дома на Фонтанке и новым кровным врагом толстой дворничихи Дуни, вообще не терпевшей разных там кошек, собак, местных алкашей и прочей живности, которая только и делала, что гадила на убираемую ею территорию.
— Как звать-то урода? — поигрывая метлой и здоровенным совком, приветливо спросила Дуня у папы при первом выгуле Дона.
Дон в этот момент с аппетитом дожёвывал валявшийся на панели и посему загрязнявший Дунину территорию окурок и, видимо, поэтому был удостоен подобного внимания. Папа не хотел, чтобы прямо с пеленок его любимец наживал врагов, и посему был столь же вежлив:
— У него, Евдокия Егоровна, скорее, даже не имя, а титул — Дон. Он пёс хороший, воспитанный, и я уверен, что вы с ним подружитесь. Правда, Дон?
Дон вместо ответа задумчиво присел и, покуда папа безуспешно принимал решение, как спасти ситуацию, навалил на тротуаре, прямо у ног Дуни, объёмистую кучу, примерно вполовину её здоровенного совка. На этом так и не состоявшаяся дружба закончилась навсегда.
— Это не Дон, а штопаный г…! — буркнула Дуня и, очень довольная изяществом своей шутки, гордо удалилась прочь, помахивая метлой.
В отличие от толстой Дуни, папе её шутка не понравилась, и вскоре, дабы не подвергать искушению других мастеров тонкого юмора, на семейном совете, на который Денис, кстати, приглашён не был, Дон превратился в Дана. А потом как-то незаметно в Даню. Правда, пёс продолжал радостно отзываться и на Дона, и на Дана, и на Даню, а, находясь в опале за какую-нибудь провинность или шалость, прекрасно понимал, к кому именно относится обращение: «Эх ты, г… штопаный!»
Ел Даня, в основном, овсяную кашу, иногда гороховый суп и страшно обожал окурки, притом непременно отечественного производства и желательно без фильтра. Но больше всего на свете Даня любил верёвки. Бумажные скрученные были для него настоящим деликатесом. Они, по всей видимости, изготавливались из вполне натурального, безвредного продукта и не доставляли никаких неудобств Даниному желудку. Неудобства возникали позже, во время прогулок. Как Даня ни тужился, присев с мечтательным видом где-нибудь у гаража или помойки, непременно выяснялось, что проглотить бумажный моток значительно проще, приятнее, а главное, намного быстрее, чем от него избавиться. Процесс требовал ускорения, и папа в результате длительных и интенсивных экспериментов отработал оптимальную технологию. Носком левого ботинка он наступал на торчащий конец верёвки, а пинком правого в то место, откуда этот конец вылезал, придавал ускорение задумчивому Даньке. Результат был всегда отменным. Правда, однажды утром Денис встретил погружённую в мучительные раздумья Дуню, та внимательно изучала что-то лежащее на панели и громко, в голос, даже не заметив Дениса, рассуждала сама с собой:
— Каких только придурков ни повидала я на своём веку, но чтобы говно на верёвку нанизывали…
