А судеб несчастных этих там — пруд пруди. Ведь за каждой просьбой о помиловании стоит далеко не одна судьба просящего милости, а и судьбы его близких, родственников, друзей. Но ведь есть ещё судьба потерпевшего. И у него есть родные и близкие люди, а значит, опять судьбы. Вправе ли я судьбы этих, однозначно, несчастных людей решать?
Казнить нельзя помиловать. Пусть раз за разом ищут другие, — в какое место сего недоработанного королевскими бюрократами указа приткнуть этот замусоленный частым пользованием знак препинания. Другие! Не я!
Короче, нет. Не нужна мне эта ЗАПЯТАЯ В КАРМАНЕ. Своих проблем да бессонных ночей с запасом хватает. Откажусь, и всё!
А тут ещё и жена, от кого-то прознав о грядущем мне предложении, с умным видом заявила, что, если я соглашусь, то первое же прошение, которое я получу, будет как раз её — прошение о разводе. Кстати, так и сказала — не ходатайство, а именно прошение.
Во всех там самых-пресамых высоких указах, кодексах и других чиновничьих наработках — везде читаешь — «ходатайство». С самых высоких трибун, правда, с ударениями в совершенно непредсказуемых местах — всегда слышишь — «ходатайство».
Ухо, надо сказать, и раньше резало. Притом не только из-за ударения. Полез в словари разные. Правы оказались и ухо, и жена. Не правы указы, сколь высокими чинами они бы ни подписывались. И уста, сколь высоким лицам государства российского эти уста ни принадлежали. Негоже самому за себя ходатайствовать.
За других — извольте. За себя родного, увы…
Ну да ладно. Мне-то какое дело? Я ведь отказываюсь…
В марте этого же года я как председатель комиссии по помилованию Санкт-Петербурга открыл в Смольном её первое заседание…
Сейчас мне трудно сказать, почему я принял такое решение. Почему согласился? Что меня подтолкнуло? В первую очередь, конечно же, сострадание к оступившимся людям. Особенно к молодым. К тем, кто впервые и чаще всего крайне обидно и нелепо переступил грань между грязной, душной, забитой до предела камерой и остальным миром. Это только физически нас разделяют толстые стены, колючая проволока, прочные решётки и тяжёлые железные двери. А когда к совершенно абсурдным образом «сложившимся обстоятельствам» в нужном месте и в нужный момент примешиваются собственная удалая дурь, мальчишеская безответственность и русское авось, грань эта чаще всего оказывается зыбкой и почти невидимой.
И всё! И помочь некому!
