Трансплантация (сборник) полностью

На набережной Фонтанки около Летнего сада и Михайловского замка задувал промозглый ветер, разнося первые ноябрьские снежинки. В гранитной нише набережной ёжилась от холода маленькая бронзовая птичка в белой снежной шапочке набекрень. Клювик пичуги был широко открыт, и казалось, что она вновь напевает свою весёлую и незатейливую песенку.

Я, облокотившись на перила, смотрел на Чижика и слушал Дениса. Рядом с ним стояла Ольга. Чуть поодаль Влад. Красивый, стройный и взрослый.

— Наверное, всё же подействовало Сашино предупреждение или это было какое-то предчувствие, какой-то внутренний голос, а может, это просто судьба… даже и не знаю… Поверьте, мне тогда было очень стыдно, — говорил тихим голосом Денис. — Честное слово, я, видимо, просто провалился бы сквозь землю, если бы меня кто-нибудь в тот момент увидел. Взрослый, солидный мужчина, один, на тёмной лестничной площадке заброшенного дома, вдруг влезает на усыпанный грязью и окурками подоконник, прижимается всем телом к капитальной нише окна и, вытянув левую руку, нажимает на эту проклятую ярко-зелёную кнопку.

Вы знаете, взрыва я даже не услышал. Просто увидел столб пламени и пролетающую мимо меня дверь с выведенной на ней чёрной масляной краской цифрой «одиннадцать».

Денис замолчал и посмотрел вниз на тёмные волны Фонтанки.

Мимо проплыл грязненький чёрный трудяга-буксирчик и приветственно гуднул. Мы дружно помахали ему, и Чижик чуть заметно повернул свою маленькую, с открытым ртом, бронзовую головку в шапочке из первого питерского снега и проводил этот кораблик долгим печальным взглядом.

— А Антон всё-таки подобрал секретный код к ноутбуку, — с гордостью за друга вступил в беседу Влад. — Он теперь часто у нас бывает, и Вера Михайловна тоже. Она очень о нём заботится.

— Да, Антон талантливый парнишка, — поддержал сына Денис. — Вот школу закончит, обязательно возьму его к себе в новую фирму.

В этот момент случилось то, чего я так опасался, оставляя автомобиль на набережной под знаком «Остановка запрещена», — точно за моей машиной притормозила чёрная милицейская «тойота». Из нее вышел высокий плотный мужчина в тёмной кожаной куртке. Я полез было в пальто за правами, но, посмотрев в улыбающиеся и приветливые глаза мужчины, вытащил руку из кармана и протянул её для дружеского рукопожатия.

В самом начале две тысячи второго года меня пригласил на разговор губернатор Санкт-Петербурга Владимир Яковлев.

Проведя блиц-разведку в кабинетах да коридорах Смольного (кое-кого всё-таки знаю), выяснил, что, скорее всего, мне поступит предложение поработать в составе городской комиссии по помилованию.

Не то из газет, не то по телевидению, но краем уха я уже слышал, что Президент принял решение о расформировании Российской так называемой «комиссии Приставкина» (блистательного писателя, а как позже оказалось, и прекраснейшего человека) и передаче её полномочий в регионы. Так что коридорный Смольный, похоже, на этот раз был прав.

Поразмышляв пару бессонных ночей, посоветовавшись с друзьями, я твёрдо решил — откажусь. Тюрьмы да колонии, статьи Уголовного кодекса да протоколы осмотра мест преступления — я любитель окунаться во что-то новое, ранее мною не изведанное, и, кстати, всегда чувствовал себя при этом уверенно и комфортно, но окунаться именно туда мне не хотелось вовсе.

А главное — эти предстоящие встречи с чужой болью, горем, безысходностью. Хорошо зная себя, свой характер, я также понимал, что, увы, не смогу просто сталкиваться, встречаться… Я буду эти чужие судьбы и чужие страдания постоянно носить в себе.