Такая одежда вполне могла подойти для поздней осени, но стоял август, который в этом году выдался особенно тёплым и сухим.
Мужчина поднялся на крыльцо, оглянулся по сторонам и, убедившись, что поблизости никого нет, с трудом дотянулся до небольшого, почти незаметного проёма в верхнем косяке двери. Вскоре он достал из него связку изрядно покрытых ржавчиной ключей. Немного повозившись с замками, мужчина открыл дверь. Судя по громкому скрипу несмазанных петель, её давно никто не открывал. Ещё раз внимательно оглядев улицу и прикрыв за собой дверь, мужчина уверенно нащупал выключатель. Покрытые толстым слоем пыли лампочки тускло осветили небольшой зал с кожаными офисными креслами, диваном и журнальным столиком, на котором лежали пожелтевшие от времени подшивки «Вечёрки». Из зала в глубь офиса шёл довольно длинный узкий коридор. Миновав пять или шесть кабинетов, мужчина остановился перед обитой светлой кожей дверью в самом конце коридора. Взгляд его задержался на золотистой табличке, аккуратно прикреплённой к двери: «Ветров Станислав Александрович — генеральный директор», — прочёл мужчина вслух. Его хрипловатый голос, гулко отозвавшийся эхом в пустом коридоре, дрожал от волнения.
Выбрав из той же ржавой связки нужный ключ, мужчина открыл дверь и медленно, как бы с опаской или сомнением вошёл в маленькую приёмную с одним окном, выходящим в тёмный двор-колодец. В полумраке виднелись контуры письменного стола с компьютером, факсом и несколькими телефонными аппаратами. В углу стояла металлическая вешалка с пустыми плечиками, рядом два мягких кресла. Дверь в кабинет была полуоткрыта. Негромко щёлкнул столь же быстро найденный им выключатель, и, пробиваясь сквозь вездесущую пыль, из двух золочёных люстр вспыхнул свет. Мужчина зажмурил глаза. Его, давно не видавшее загара тонкое, интеллигентное лицо с глубокими морщинами на лбу и возле глаз выдавало смятение и тревогу.
Постояв так пару минут и немного успокоившись, мужчина открыл глаза. Они были ярко-голубыми. Казалось, что это не запылённые лампочки кабинетных люстр, а само чистое безоблачное небо отразилось в них.
Кабинет был обставлен без излишней роскоши, но тонкий, изысканный вкус чувствовался во всём. Светлая, удачно подобранная мебель, серебристый телевизор на изящной стеклянной тумбе, тщательно выписанные акварели с видами старого Петербурга — всё это безупречно гармонировало с тиснёнными под серый невский гранит обоями. Из общего рисунка выбивалось лишь огромное, но, по всей видимости, очень удобное директорское кресло. На столе рядом с компьютером и большой фотографией на металлической подставке мигал зелёный глазок телефонного автоответчика.
Мужчина отодвинул кресло, но, увидев толстый слой серой пыли на нём, садиться не стал. Рука его неуверенно потянулась к кнопке автоответчика. Однако нажать на эту тревожно светящуюся кнопку мужчина так и не решился. Видимо, передумав, он взял в руки фотографию. На снимке была аллея Летнего сада, вдали блестела на солнце вода небольшого пруда, а на переднем плане на белой деревянной скамейке сидели, прижавшись друг к другу, трое. Они счастливо улыбались. В центре — респектабельный, уверенный в себе молодой человек, ухоженный и загорелый, без единой морщинки на добром, привлекательном лице. Мужчина прижимал к себе белокурого мальчика лет пяти, обнимая его за тонкие хрупкие плечи. Рядом с ними сидела совсем молодая стройная женщина с открытым русским лицом.
Мужчина долго всматривался в эти близкие и самые дорогие для него лица жены и сына. Глаза его потемнели от слёз, но он сумел их сдержать.
— Сейчас не время, — твёрдо сказал себе Ветров и, положив на стол фотографию, решительно нажал кнопку автоответчика.
