Заказ у Денисова принял директор вагона-ресторана, он же буфетчик, с печальными глазами, двумя рядами золотых зубов и короткой челюстью.
— Есть почки, гуляш… — он натянуто улыбнулся. — Редко принимаем у себя сотрудников столичной транспортной милиции… Прямо беда…
— Здравствуйте! — Денисов видел его впервые. — Пожалуйста, почки. Творог есть?
— Сметана очень свежая… Творога нет. Мне обо всем известно: дикий случай! Нет слов!
— Тогда сметаны. И чай. Хлеба три кусочка…
Заказ директор передал официантке, сам занял место за буфетом.
— Пробки починили? — Антон не знал про распределительный щит.
— Порядок.
Сабодаш пододвинул блокнот, в котором делал записи.
— Посмотри пока.
Денисов пробежал глазами конспект.
«Не знает», «не помнит»… — заметил Денисов.
Официантка поставила перед Денисовым стакан со сметаной, хлеб.
Марина продолжала прерванный разговор с Антоном:
— …Выезжаем обычно по пятницам. С детьми, с мужьями, с мангалами. «Москвичи», «Жигули», «Запорожцы» — целый кортеж… — они говорили о чем-то, не имевшем отношения к сто шестьдесят восьмому дополнительному, к Голею.
Денисов позавидовал Антону: сам он, приступая к расследованию, уже не мог думать ни о чем постороннем.
— …В Сумах в это время столпотворение: пыль, автобусы, — она словно видела жаркие улицы, заполненные людьми тротуары родного города. — Негде яблоку упасть… А у нас, на реке, зелень, кузнечики стрекочут!..
Наискосок, через два столика, спиной к двери сидел Ратц. Денисов увидел голый стариковский череп, узкие плечи подростка. Старик безвкусно жевал.
Дальше, к выходу, Вохмянин в ожидании официантки листал журналы.
— Раскладываем палатки, мешки… — Марина сожалела о чем-то, окапываемся на случай дождя. И вот уже дети бегут за хворостом, собаки лают, трещит костер. А мы: кто моет овощи, кто с шашлыками… На закате мужики удят, мы кормим детей, собираемся к костру. Иногда до утра сидим. В институте завидовали нашей компании…
У буфета появился официант-разносчик, верзила, которого Денисов видел утром в малом тамбуре, когда выносили труп. Парень что-то сказал директору-буфетчику, прошел в раздаточную. Вскоре он показался с корзиной, полной поездной снеди. Директор на ходу сунул ему в куртку накладную.
— …Так чудесно, честное слово! Песня есть… — Антон был из Бийска, там же, перед тем как поступить на истфак, закончил курс вечернего Алтайского политехнического. — «Где свиданья назначали у рябины, где тайком курили в балке у реки…» Ничего особенного! Ни автора не знаю, ни названия… — он покатал хлебную горошину. — И ничего похожего не было! И свиданий не назначали, и курить начал уже после армии. Никаких рябин, только секция тяжелой атлетики… — Антон улыбнулся. — А собираемся вместе бывшие однокурсники — и лучше песни нет!
— Прекрасно понимаю!
Денисов подождал, пока они отойдут от воспоминаний.
— Что Голей имел против собак? Что вы запомнили?
Марина вспыхнула, поправила очки.
— По-моему, он интересовался, не видели ли мы в поезде собаки. Мне было плохо слышно: я стояла в коридоре.
Денисов предпочел уточнить:
— В коридоре? Значит, было два разговора?
— Реплика и продолжение. Несколько слов.
— Но собакой интересовался Голей?
— Да, он начал разговор… — Марина подозвала официантку.
— Убийца принимал в расчет, что пассажиры большую часть ночи провели на ногах… — вздохнул Антон, когда Марина вышла. — Свидетели мало что запомнят.
Ратц за своим столиком тоже расплатился с официанткой.
Денисов поднялся, подошел к директору-буфетчику.
— У меня просьба…
— Я слушаю вас, — директор нервничал.
— Кто-то, возможно, попытается разменять сторублевые купюры. Надо поставить нас в известность.
— Уже разменяли, — он поскучнел. — Перед завтраком. Две штуки.
— Не запомнили менявшего?
— Тот пассажир…
Денисов встал боком к стойке, теперь он мог, не привлекая внимания, обозревать салон.
— Видите? В куртке, у двери. Занят чтением!
В ожидании официантки спокойно листал журнал Вохмянин.
