В тот же миг грянул выстрел, не оставив после себя ни единого звука, кроме звона в ушах. Мне даже показалось, что хлопок опередил вспышку со стороны столика, за которым сидел второй рабочий. Моя спутница дернулась, врезавшись мне в грудь. Я подхватил ее слабеющее тело, пытаясь нащупать рукоять ее сабли и не спуская глаз со стрелявшего мужчины. Рабочий, который до этого не покидал своего места, теперь держался иначе. Сжимая небольшой, самый обычный на вид пистолет, он встал со стула, после чего выставил свободную ладонь вперед и замотал головой.
– Стаями охотятся… – пробормотала девушка, умиравшая у меня на руках. – Ублюдки…
Я заглянул в ее глаза. Она повисла на мне мертвым грузом, до сабли я так и не дотянулся, а рабочий уже приближался к нам. Слабея с каждой секундой, девушка потянулась к лицу, и на мгновение я подумал, что сейчас она снимет маску. Похоже, все ее оставшиеся силы ушли в это движение и попытку приподнять голову. Тут я заметил, как она приставляет к подбородку нечто вроде крошечного пистолета.
– В другой раз, Тэм, – прошептала она.
Второй рабочий подошел уже почти вплотную к нам.
– Не на… – только и успел сказать я.
Что-то щелкнуло, пшикнуло, и секунду спустя она безвольно повисла у меня на руках.
– Черт! – рявкнул работяга, пинком выбив у нее из пальцев маленькое устройство.
Я схватил мужчину за ботинок и дернул так, что он хлопнулся на пол, наделав еще больше шуму, чем товарищ. Тело пиратки я толкнул на него, одновременно выхватывая ее саблю. Одной ногой я наступил на ее окровавленную спину, тем самым прижав мужчину к полу, а острием сабли ткнул в запястье руки, в которой он еще сжимал пистолет.
– Кейвен! – прохрипел мой соперник. – Вы – Марк Кейвен! Мы с вами заодно! Мы тоже из «Надзора»!
Барменша что-то промычала – видимо, в подтверждение. Другой мужчина лишь застонал, корчась на полу.
– Мы из «Надзора»! – повторил рабочий с пистолетом. –
Я задумчиво взглянул на мою бездыханную пиратку – или незнакомку, в чье тело она вселялась.
Наверное, из-за нахлынувших воспоминаний я особым образом нажимаю на бронзовую коробочку. В ладонь выпадает крошечная белая таблетка. Я запиваю ее остатками джин-тоника и сразу заказываю второй, чтобы проверить, быстро ли его принесут и успею ли я сделать хотя бы глоток.
Я гляжу в иллюминатор, ища новые проблески в темнеющей пелене; солнце садится, горизонт полыхает красным и оранжевым, а облачная завеса выглядит сплошной. Я постепенно погружаюсь в транс перемещения, теряю связь с этим миром. Когда стюард приносит джин-тоник, я понимаю, что вот-вот чихну.
– Апчхи!
Открываю глаза. Моя первая мысль – я сижу на месте A4: это формат бумаги, класс британских паровозов середины XX века, а еще это клетка, куда в самом начале партии можно передвинуть одну из белых ладейных пешек – ту, что ближе к ферзю, – хотя так она перекроет ферзю диагональ, и он не сможет оказать давления на центр…
Давление. Вот именно, давление. Что-то сдавливает меня с боков, отчего-то тесно ногам.
В салоне самолета стало гораздо темнее. Похоже, сейчас ночь: либо снаружи черным-черно, либо иллюминаторы закрыты пластиковыми шторками. Просторные ряды первого класса исчезли; теперь я сижу в самой гуще людей, которые в большинстве своем спят, немного откинув назад спинки кресел. Плачет ребенок. Двигатели гудят громче, чем прежде, а места для ног теперь гораздо меньше – колени упираются в спинку кресла впереди.
Предчувствуя недоброе, гляжу по сторонам. Слева и справа обосновались двое загорелых громил, – каждый на полголовы меня выше и гораздо шире в плечах. Мужчины подстрижены под бокс и одеты в черные пиджаки поверх белых рубашек. Тот, что справа, одной рукой сжимает оба моих запястья, которые к тому же в наручниках.
–
Не успеваю я опомниться, как он вытаскивает у меня из кармана бронзовую таблетницу.
– Что вы себе… – захлебываюсь от негодования я.
– Мы это позаимствуем, – невозмутимо говорит верзила, убирая коробочку в карман рубашки.
Другой по-прежнему держит мои запястья. Я пытаюсь сбросить его руки, хотя и помню про наручники. Без толку. Я далеко не слабак, но сейчас чувствую себя ребенком, которого схватил взрослый.
– Кто вы, черт возьми, та… – только и успеваю сказать я, когда карикатурно большой кулак врезается мне в лицо.
Перед началом – ничто.
Затем начало: в один бесконечный миг рождается поток вселенных; гремит взрыв – отец и мать всех взрывов и полная им противоположность, ведь он ничего не уничтожает – точнее, уничтожает лишь Ничто, – зато создает, воплощает в жизнь первое подобие порядка и хаоса, саму идею времени, все и сразу. Это занимает целую вечность и вместе с тем – ни единой секунды.
После начала – все остальное.
Расширение за пределы возможного; взрыв, который не ослабевает, не замедляется и не расходует энергию, а, напротив, бесконечно распространяется, становясь мощнее, сложнее, масштабнее.
