Поутру она, как обычно, вышла прогуляться, уведомив домашних, что вернется к полудню, когда завершится подготовка к отъезду в Рим. Обычно она бежала на свидание со всех ног, однако на сей раз не торопилась, а наслаждалась прелестью осеннего пейзажа и старалась запомнить каждое деревцо, каждый камешек, каждый кустик, чтобы вызывать их в памяти в предстоящей одинокой жизни. Добравшись до беленького двухкомнатного домика, в котором они с Катоном встречались на протяжении двух лет без трех месяцев, она стала ходить от стены к стене, с великой нежностью и печалью дотрагиваясь до предметов нехитрой обстановки. Вопреки здравому смыслу она надеялась застать его здесь, однако надежде не суждено было сбыться; она оставила письмо на виду, прямо на ложе, отлично зная, что в этот дом не войдет никто, кроме него.
А теперь – в Рим… Ей предстояло трястись в carpentum'e,[95] который Цепион счел подходящим для жены транспортным средством. Сперва Ливия Друза настояла на том, чтобы держать в поездке маленького Цепиона на коленях, но после первых двух миль из пятнадцати она отдала младенца сильному рабу и велела ему нести его на руках. Дочь Сервилилла оставалась с ней дольше, однако потом и ее растрясло, и она то и дело подползала к окну, а затем и вовсе предпочла брести пешком. Ливий Друзе тоже отчаянно хотелось выйти из повозки, но выяснилось, что муж строго-настрого наказал ей ехать внутри, да еще с закрытыми окошками.
У Сервилий, в отличие от Лиллы, желудок оказался железным, поэтому она просидела в повозке все пятнадцать миль. Сколько ей ни предлагалось пройтись пешком, она с неизменным высокомерием отвечала, что патрицианки не ходят, а только ездят. Ливия Друза отчетливо видела, до чего возбуждена дочь; впрочем, она научилась разбираться в ее настроениях, лишь прожив с ней рядом почти два года. Внешне же девочка оставалась совершенно спокойной, разве что ее глазенки поблескивали ярче обычного, а в уголках рта залегли две лишние складочки.
– Я очень рада, что ты ждешь не дождешься предстоящей встрече с tata, – проговорила Ливия Друза, хватаясь за лямку, чтобы удержаться на сидении в накренившейся повозке.
– Не то, что ты, – поспешила с уколом Сервилия.
– Постарайся же понять меня! – взмолилась мать. – Мне так нравилась жизнь в Тускуле, я так ненавижу Рим – вот и весь ответ!
– Ха! – только и хмыкнула Сервилия. На этом разговор закончился.
Спустя пять часов после выезда из Тускула carpentum и его многочисленная свита остановились у дома Марка Ливия Друза.
– Пешком я добралась бы скорее, – ядовито напутствовала Ливия Друза карпентария, прежде чем он скрылся вместе с наемной повозкой.
Цепион дожидался ее в покоях, которые они занимали прежде. Он приветствовал жену равнодушным кивком. Такой же безразличной была его реакция на обеих дочерей, которых мать вытолкнула вперед, чтобы они поприветствовали tata, прежде чем отправиться в детскую. Даже широкая и одновременно застенчивая улыбка Сервилий не разгладила его сварливых морщин.
– Идите! – велела девочкам Ливия Друза. – И скажите няне, чтобы принесла маленького Квинта.
Няня оказалась тут как тут. Ливия Друза забрала у нее малыша и сама внесла его в гостиную.
– Вот, Квинт Сервилий! – с улыбкой молвила она. – Познакомься: это твой сын. Красивый, правда?
Слова эти были материнским преувеличением: маленький Цепион вовсе не был красив. Впрочем, и уродцем его нельзя было назвать. Десятимесячный мальчуган спокойно сидел у матери на руках, глядя прямо перед собой без очаровательной улыбки, обычно свойственной его сверстникам. Прямые, густые волосы на его головке имели яростный рыжий оттенок, глаза его были темно-карими, ручки довольно длинными, личико худым.
– Юпитер! – удивленно вскричал Цепион. – Откуда у него взялись рыжие волосы?
– Марк Ливий говорит, что рыжей была семья моей матери, – безмятежно откликнулась Ливия Друза.
– О! – Цепион вздохнул с облегчением. Дело было не в том, что он подозревал жену в неверности, а в том, что он не любил двусмысленностей. Не будучи нежным папашей, он даже не попытался взять малыша на руки; его пришлось подтолкнуть, чтобы он пощекотал мальчика под подбородком и заговорил с ним, как настоящий tata.
– Ладно, – сказал, наконец, Цепион. – Отдай его няньке. Пора нам побыть наедине, жена.
– Но скоро время ужинать, – попыталась возразить Ливия Друза, отдавая ребенка няне, заглянувшей в комнату. – Ужин и так запоздал. – У нее отчаянно колотилось сердце, поскольку она отлично знала, что сейчас последует. – Не можем же мы оттягивать его до бесконечности!
Не обращая внимания на ее слова, Цепион закрыл ставни и запер дверь.
– Я не голоден, – проговорил он, снимая тогу. – Если голодна ты, то тем хуже для тебя. Сегодня тебе придется обойтись без ужина, жена!
Даже не будучи чувствительным и проницательным человеком, Квинт Сервилий не мог не заметить перемену, происшедшую в жене, стоило ему лечь с ней рядом и властно притянуть ее к себе: она была напряжена и совершенно невосприимчива к его ласкам.
– Что с тобой? – разочарованно спросил он.
