«Я уничтожу тебя за это, Гай Марий, – думал Сулла. – Ты же знал, что это мой день! Но ты не смог удержаться и не показать мне, что Рим все еще твой. Что я, патриций Корнелий, меньше, чем пылинка перед тобой, италийской деревенщиной без капли греческой крови. Что я не пользуюсь любовью народа. Что я никогда не достигну твоих высот. Хорошо, может быть, это и на самом деле так. Но я уничтожу тебя. Ты не устоял перед искушением показать мне все это в мой день. Если бы ты решил вернуться к общественной жизни завтра или послезавтра, или в любой другой день, остаток твоей жизни сильно отличался бы от той агонии, в которую я ее превращу. Потому что я уничтожу тебя. Не ядом. Не кинжалом. Я сделаю так, что твои наследники не смогут даже выставить твое imago[42] на семейной похоронной процессии. Я испорчу твою репутацию на вечные времена.»
Однако прошел и окончился этот ужасный день. С довольным и гордым видом стоял новый старший консул в храме Юпитера, с такой же абсолютно бездумной улыбкой на лице, как у статуи Великого Бога, призывая сенаторов воздать честь Гаю Марию, так, словно большинство из них не питало к нему ненависти. Тогда Сулла вдруг понял, что Марий сделал то, что он сделал, полностью этого не сознавая. Ему не могло прийти в голову, что он может украсть этот день у Суллы. Он просто подумал, что этот день очень хорошо подходит для его возвращения в сенат, однако это не могло смягчить гнева Суллы и его обет уничтожить этого ужасного старика. Наоборот, искренняя бездумность поступка Мария была еще более нестерпима; похоже, что в сознании Мария Сулла значил так мало, что воспринимался лишь как часть фона его, Мария, собственного отражения. И за это Марий должен был заплатить сполна.
– К-к-как он посмел! – прошептал Метелл Пий Сулле, когда собрание окончилось и общественные рабы начали готовиться к пиру. – Он сд-д-д-д-делал это сознательно?
– О, да, он сделал это нарочно, – солгал Сулла.
– И ты с-с-собираешься простить ему все? – спросил, чуть не плача, Метелл Пий.
– Успокойся, Поросенок, ты сильно заикаешься, – молвил Сулла, воспользовавшись этим мерзким прозвищем, но таким тоном, который не показался обидным Метеллу Пию. – Я не позволил этим дуракам увидеть, что я испытываю. Пусть они – и он! – думают, что я от чистого сердца одобряю все это. Я консул, Поросенок. А он – нет. Он всего лишь старый больной человек, пытающийся снова уцепиться за власть, которой ему не видать больше никогда.
– Квинт Лутаций сильно разозлился, – сказал Метелл Пий, следя за своим заиканием. – Ты его видел здесь? Он уже дал понять это Марию, но старый лицемер попытался сделать вид, что ничего подобного не имел в виду – ты можешь в это поверить?
– Я не уловил этого, – ответил Сулла, глядя в ту сторону, где Катул Цезарь горячо что-то говорил своему брату-цензору и Квинту Муцию Сцеволе, который слушал с несчастным видом. Сулла усмехнулся: – Он выбрал неподходящего слушателя в лице Квинта Муция, если он говорит оскорбительные вещи про Гая Мария.
– Почему? – спросил Поросенок, у которого любопытство возобладало над возмущением и негодованием.
– Тут намечается брачный союз. Квинт Муций отдает свою дочь за молодого Мария, как только она достигнет необходимого возраста.
– О, боги! Он мог бы выбрать и получше!
– На самом деле мог бы? – Сулла поднял одну бровь. – Дорогой мой Поросенок, подумай обо всех этих деньгах!
Когда Сулла пошел домой, он отклонил всех провожатых, кроме Катула Цезаря и Метелла Пия, и хотя к дому они подошли втроем, он вошел внутрь один под прощальные возгласы своего эскорта. Дома было тихо, и жены нигде не было видно; это его чрезвычайно обрадовало, так как Сулла подумал, что не смог бы сейчас столкнуться лицом к лицу с этой жалкой nicehess, не убив ее. Поспешив в кабинет, Сулла запер за собой дверь, опустил шторы на закрытом окне, выходящем в колоннаду. Тога упала на пол к его ногам, словно куча белой глины, и он безразлично отпихнул ее в сторону; лицо его теперь выражало то, что он чувствовал. Сулла подошел к длинному пристенному столу, на котором стояли шесть миниатюрных храмов в превосходном состоянии, краски на них были свежи и ярки, блестела богатая позолота. Пять из них, принадлежавшие его предкам, он велел реставрировать сразу же, как только стал сенатором; в шестом находилось его собственное подобие, доставленное из мастерской Магия в Велабруме всего лишь день назад.
Задвижка была хитроумно спрятана за антаблементом переднего ряда колонн маленького храма. Когда он отодвинул ее, колонны разошлись посередине, как половинки двери, и внутри он увидел себя – лицо в натуральную величину и нижнюю челюсть, присоединенную к передней части шеи; комплект завершали уши Суллы, позади ушей находились завязки, которые удерживали маску при надевании и прятались под париком.
